Переводы избранных английских стихов


Николай Работнов

ОРАНЖЕВЫЙ ЯЩИК

Стихи

От автора

Я не являюсь профессиональным литератором, но, начиная с конца шестидесятых годов «сочинительство» стало моим серьезным хобби. В большинстве своем получавшиеся тексты были набросками, заканчивал я только стихотворения, очень немногочисленные. Писалось все это без малейших надежд на публикацию, и никаких шагов в этом направлении предпринято не было.

Ситуация изменилась во второй половине восьмидесятых годов - мои публицистические и литературно-критические статьи стал привечать журнал «Знамя», но накопившиеся стихи я решился показать Ольге Юрьевне Ермолаевой, ведущей там отдел поэзии, только после двухтысячного года, и она напечатала представительную подборку. Эта авторитетная апробация придает мне сейчас духу, и я осмеливаюсь предложить читателям большую часть из мной написанного, то, что я сам считаю заслуживающим внимания.

Основная часть текстов разбита на циклы, объединенные либо тематически, либо технически (верлибры, сонеты), остальное собрано в три хронологически упорядоченные подборки - семидесятые, восьмидесятые, нулевые годы – в девяностые автор стихов не писал.


Сенной марш

Стихи семидесятых годов

Вязкий клубок из тины

Течение навертело.

Мы, осетры у плотины,

Не понимаем, в чем дело.

Эту угрозу упрямо

Мы долго считали блефом.

Но вот нерестилищ ямы

Где-то за верхним бьефом,

И тычемся мы тоскливо,

Но сунуться кто захочет

Под желоба водосливов,

Где белая смерть грохочет,

И мы от этой напасти

Туда отступаем без боя,

Где ждут браконьерские снасти,

Расставленные судьбою.

*

Так с чего началось? Не с глухой ли далекой ночи,

Когда слывший пророком помедлил и впрок отложил

Воск затепленной было, но скоро задутой свечи,

Чтоб модельку слепить для увесистой бронзовой лжи?

Может, нам возвращаться пора в мезозойский бульон?

Разум - капля росы на увядшем уже лепестке?

Может, наши дороги подернутся травкой-быльем,

А вечны лишь армстронговы бутсы на лунном песке?

От призыва судьбы мы коварного пенья манка

Отличить не смогли, а теперь объясняй молодым,

Сколь приятен и сладок отечества сернистый дым

Для проживших в родимой стране от звонка до звонка.

*

Это нам ли гадать внове,

Что, придя, принесет заря?

Затаись, как в густой траве

Перепелка от косаря.

Солнце в клеверном желтом меду,

Да росы ледяной хрусталь,

И звенит, приближаясь к гнезду,

Тонкожалая синяя сталь.

*

Я ЗАПОМНИЛ

Нет, не лозунгов пыл,

Не гремучих поэм многословье,

Не накал заказной,

Не казенную бодрость куплета,

Не жрецов, чьи стихи тяжелы,

Как ушедшие в землю надгробья,

Не пророков, кукушечьи щедрых

На долгие лета,

Не жонглеров, развесивших в воздухе

Кегли и кольца,

Не факиров, пускавших из глотки

Шумящее пламя,

Не трубу трубачей,

Не лихих звонарей колокольцы,

Не манивших в сусальный Эдем

И не звавших под знамя -

Я запомнил других,

Не искавших и в годы крутые

С тем, кто был у руля,

Показного родства и свойства,

Тех, кто твердой рукой

Виноградины слов налитые

Не боялся бросать

Под безжалостный пресс мастерства,

Я запомнил короткие строфы,

Немногие строки

Тех, кто глаз не отвел

Перед грозно глядевшей судьбой,

Кто оставил следы

На короткой и темной дороге,

В одинокий свой путь

Никого не позвав за собой.

*

Заточи, разлучи, раскидай их врозь,

Обесславь, обессловь, обескровь

-И от слова "кров", и от слова "кровь"-

Умирать на морозе брось.

От людей вдали, в ледяной глуши

Схорони тайком, как-нибудь,

А к могилам путь замкни и забудь

И другим забыть накажи.

Подожди сто лет и, назначив срок,

Надломи из свинца печать,

Золотые слова их последних строк

Им позволь на весь мир прокричать.

*

ПЯТОЕ МАРТА

Недогубил, под себя недогреб,

Да уж теперь - сорвалось...

Как-то тебе, живодав, кровохлеб,

В час твой последний пришлось?

Над полумиром висевший грозой

Очень ты кстати утих,

Сбрызнут холодной собачьей слезой

Псов толстобрылых своих,

Стлавших сквозь пропасть тебе под сапог

Трупами скользкую гать.

Вот и замучил ты всех, кого мог.

Легче тебе подыхать?

*

Приглядись, это я, а не кто-то,

Мы же знаем друг друга давно.

Половинки парольного фото

По зигзагу сложились в одно.

На себя наших вин непрощенных

Не возьмет всех попутавший бес.

Темносерой булыгой мощены

Площадные просторы небес,

Рыщет по полю доля лихая,

Косит вмах, не судя, не рядя.

Вполкрыла над травою порхая

И судьбу от гнезда уводя,

Разве мы не сумели с тобою

Разойтись с ней мирком да ладком?

Что же тихая память порою

Обдает голубым холодком,

И глухой полнолунной тревогой

Наполняются яви и сны,

Что же звезды над нашей дорогой

Так недвижны, ярки и грозны?

*

-Святая простота!

(Ян Гус на костре)

Недоумкам все заумью кажется.

Их лягушке понятный мирок -

Себялюбия липкая кашица

Да мораль, где все пахнет и мажется,

Да запасец, припрятанный впрок.

Пусть бессмертно предсмертное слово,

Был неправ плохо кончивший чех.

Ничего в простоте нет святого,

И в начале злодейства любого -

Скудоумья бездушного грех.

*

Примкнуть бы, пристать,

Рассчитаться бы справа налево,

В шеренге по росту

Меж лицами спрятав лицо,

Прижиться бы, что ли,

Привиться на прочное древо,

Начать потихоньку

Растить годовое кольцо,

Нежданного ждать,

Позабыв, что воздастся по вере,

Все тот же кусок

На все больших все мельче деля,

Покуда под нами,

Как гнусом измученный мерин,

Не дрогнет

И вдруг не задергает кожей Земля.

*

СЕННОЙ МАРШ

В колонны слитому прочно

C инструментом подручным

Воинству тощих в поточном

Скомандуют тучные в штучном,

И марш! – кто кайлом, кто ломом

Родным помогая стенам.

Кто там

шагает

соломой?!

Сеном!

Сеном!!

Сеном!!!

*

Позабудь свою роль, лицедей,

Отыгравший на тысячах сцен,

Поживи средь стеклянных людей,

Птиц железных и каменных стен.

На пути, что пугающе мглист,

Каждый шаг наперед разочти,

Только выкини фиговый лист

Непочтенного слова "почти",

Поживи, не дивясь ничему,

Но за всем хоть вполглаза следя,

Помни - проще петлять одному,

От сплотившихся бед уходя,

Не давай, подзапутав следок,

Им себя в окружение брать,

На Чудской ненадежный ледок

Замани их чугунную рать,

Погляди, как разрознится строй

Тяжеленной тевтонской "свиньи"…

И шагай себе дальше, не стой

У спокойной уже полыньи.

*

ДЕРЖАВИН, 1816

То подморозит, то запорошит,

Хоть и весна не за горой по срокам.

Зима, как незабвенный Сумароков,

Длиннотами, повторами грешит.

Открылись жизни суть и подоплека,

Но уходить и мудрым тяжело.

Последние слова неподалеку:

"Река времен" и "вечности жерло".

Закрыта книга старческой рукою

И ножик отодвинут разрезной.

Наполнены просторные покои

Зовущей к размышленью тишиной,

Нагреты дров гудящим полыханьем

И пламенем свечей озарены,

Но в окнах, затуманенных дыханьем

Плюмажной, колымажной старины,

Неясные роятся отраженья.

Он вглядываться с давних пор привык

В их грозное беззвучное движенье -

Не будущего ль медленный ледник

Холодным неостановимым рогом

Теснит, гнетет и давит старика?

Да полно! Мы еще не зе порогом,

Пускай прямая черная дорога

Нас подождет немного, а пока...

Пока шандалы в голубых натеках

И ровный жар сухих ольховых плах,

И слабый блеск венецианских стекол,

И лунный свет на лаковых полах.

*

ИЗГНАННИК

Из оставшихся, самых последних,

Чей до точки сужается круг,

Слишком многих банкротов наследник,

Слишком многих покойников друг.

Перед бурей нетихнущей дрогнул

На нее не рассчитанный плот,

И под собственной тяжестью лопнул

В бездну злобы заброшенный лот.

Глубже, глубже студеная память

Над врагами, друзьями, родней,

Тоньше, тоньше неверная наледь

Над широкой ее полыньей.

Так не думать, поймут ли другие,

На людей наглядевшись в упор,

На свинцовый хрусталь ностальгии

Наносить безупречный узор

И устало от тех сторониться,

Кто не видит у самой черты,

Как близка к их уверенным лицам

Ледяная ладонь темноты,

Чья готова тупая беспечность

Мир в беду, как в трясину, столкнуть -

И в обжитую столькими вечность,

На пороге не медля, шагнуть.

* * *

СТАРИК

Слишком все, что ему говорили, верно,

Загоришься ли истиной, стертой с нова?

Мукомолу попалось сырое зерно,

Тяжелы, но бессильны его жернова.

Вновь мороз коренными зубами скрипит,

Его час настает, кто силен, тот и прав,

И глухой, но отчетливый ужас сквозит

В безотчетных движеньях деревьев и трав.

...Не под силу слизать и намокший овес

Одряхлевшему мерину с мокрой губы.

Он последний свой воз еле-еле довез

И упал, где привязан, у крайней избы.

*

Стало цельное полым, прямое витым,

Вот и сходят за кречетов - кочеты.

Мы вжились, притерпелись, что поят спитым,

Жестко стелют и потчуют початым.

Говоришь, не подряд? Ну, пускай, через раз -

Половинки, огрызки, обглодыши...

То уже не по нам, то еще не про нас,

Что ни дело - заморыш с зародыша.

Пусто, пусто у нас во вьюках, в тороках,

Грех души, в упрощеньях уплощенной,

Не отмолит никто в сорока сороках,

Не отпустит пророк доморощенный,

Нас на старом, заигранном, стертом трючке

Норовящий ввести в искушение...

На кукане спокойнее, чем на крючке,

Это нам, карасям, утешение.

*

Еще мы не забыли прошлых бедствий,

А не следим, беспечны, бескручинны,

Как в лабиринтах отдаленных следствий

Бредут на ощупь робкие причины,

Разрозненны, тихи, слепы и глухи,

Слабы, малы и на ногу не скоры,

Как черные цыплята из под клухи,

Затерянные в темных коридорах.

Их исподволь подкармливает Время,

Они себе растут, тучнеют, спеют –

И как-нибудь с одной людское племя

Столкнется вдруг – и ахнуть не успеет.

*

Окна настежь,

Но воздух мне тесен, как клину полено.

Погоди, не стучи ноготком,

Анероид не врет.

Что же чудится, чуется

В запахе гари и тлена?

И зачем все об этом

Стараются знать наперед?

Знать, что слаще не будет,

А лишь солонее и горче,

И тянуть до конца,

Утешаясь цветным миражом,

Чтоб волхвы не гадали,

Кем насланы порча и корчи,

И авгур не тянулся

За жертвенным длинным ножом.

Не колдуй, чтоб исправить в шитье,

Над испорченным в кройке,

Не давайся в капкан

Тем неволям, что пуще охот,

У былинного камня в степи

Распряги свою тройку,

Вслед коням погляди

И пешком поверни на восход.

*

ЯМБ-МИНОР

Что будет, станет тем, что было,

В былину обратится быль,

Равно на милом и постылом

Забвения осядет пыль.

Что нас сменившему народу

Ушедших предков суета?

Заросшая дорога к броду -

Кто глянет на нее с моста...

А жизнь... Невзгоды многогранны,

И раньше бы сказали - рок,

Рецептом пользуясь престранным,

Печет слоеный свой пирог.

Гнетут печали без названья,

Что год, то тяжелее кладь,

И в кандалах воспоминаний

Нам ни звена не расклепать

До той - далекой ли? - годины,

Когда устав свои кручины

Топить в бесхмельном и хмельном,

Незваный гость тяжелым сном

Уснет на черствых именинах.

*

ЛЕТУЧИЕ РЫБЫ

Из враждебных глубин

Уходя от беззвучной погони -

Сквозь прозрачную грань,

За которой врагов больше нет.

От блестящей воды

Их уносит в лучистых ладонях

Возвращаемый небу,

Отвергнутый бездною свет.

Но плавник - не крыло,

Скоротечны мгновенья свободы.

Пестрой стайкой натешась,

Сияющий солнечный день

С тихим плеском уронит их

В плотную черную воду,

Где так быстро скользит

Неотступная длинная тень.

*

Неслышно тяжелый наш плот по широкой реке

Течением плавным несет средь зеленых просторов,

И синей грядою в далеком встают далеке

Спокойным виденьем ничем не грозящие горы.

А берег безлюдней, но что нам - в прозрачном тепле

Ленивей движенья, веселое слово беспечней,

Ничуть нас не тянет пристать к недалекой земле,

Подняться к несмятым цветам луговины приречной.

Притихнем, задремлем - но солнце покинет зенит,

И вздрогнув, увидим. разбужены резкой прохладой,

Как чистая радуга призрачной аркой горит

В холодном тумане над близким уже водопадом.

*

Не дышит полночь грозной вестью,

И нам привычные давно

Зодиакальные созвездья

Просты, как фишки домино.

Давно мы в знаменья не верим,

Не придаем значенья снам,

Ни обретенья, ни потери

Ничто не напророчит нам,

Не настороженным судьбой

Ночей беспечных старожилам…

А вдруг она уже сложила,

Как сокол, крылья над тобой?

*

Знакомы давно, но привычны не стали

Причуды капризного сна-недотроги.

Вот что-то заснились холодные дали,

Морозные ночи, глухие дороги,

А в тихой тоске заполуночных бдений

Обуженный мир мне становится тесен,

И шепот его населивших видений

Беззвучен, но внятен и не бессловесен,

А ритм ожиданья, предгрезья, замедлен,

Тягуч, ни с какими часами не сверен,

И время пускается мертвые петли

Накручивать в слабо подсвеченной сфере,

Как гонщик над замершей, смолкшей ареной,

- Но ахнуть в любое мгновенье готовой -

В витках до поры безобидно крутого,

Нестрашного, ненастоящего крена.

ТЕРРАРИУМ

Удавы не смущаются безножьем.

Им словно бы известно, что дороже

Верблюжьей шерсти, шкуры носорожьей

Рожденных ползать редкостная кожа.

Гюрза ужалить исподволь умеет,

Так что ей бивней сила лобовая?..

Летучие бывают в сказках змеи.

Ползучих птиц и в сказках не бывает.

*

Оседает фрегат на корму,

Да все круче и круче.

Что теперь паруса

И шпангоутов крепкий костяк...

Вот взлетели над бортом, впились

Абордажные крючья,

Вот флаг-линь перерезан

И сорван истерзанный стяг,

И остатки команды

Кровавой волной разбросало,

Разгулялся по палубе

Вражий жестокий задор...

Но в крюйт-камере темной

Последний живой комендор

Подползает к бочонкам

С обломком кремня и кресалом.

*

Кровь бьет из тела Земли обнаженной,

Целые страны - открытые раны.

...Бог, как студент в операционную,

Смотрит в испуге сквозь купол стеклянный.

*

ПАМЯТЬ

Тропою, пропадающей во мраке,

Где не видать и зрячему ни зги,

Немыслимым чутьем слепой собаки

Направит вдруг уверенно шаги,

Закинет снова прочную мережу

И вытащит из непроглядной тьмы

То давнее, что б так желали мы -

Пусть не забыть - хоть вспоминать пореже,

И, повторив, что от других в отличье

Она одна во спасенье не лжет

И обликов не прячет под обличья,

Над грудой шевелящейся добычи,

Хихикая, свой магний подожжет...

*

БРЕД

В эту ночь один и тот же сон

Черные увидят города.

Выйдет на кровавый небосклон

Ненависти белая звезда.

Оживут и камень, и металл,

Сделается пусто и светло,

И над серым прахом темнота

Вознесет бесшумное крыло.

Опадет туманная волна,

И над гладью откипевших вод

Тихо, как утопленник со дна,

Солнце побледневшее всплывет.

*

Подумалось о черном, о глубоком,

Пустом, как колокол,

Как Млечный Путь, немом,

О том, что спит, но неприкрытым оком,

Не оком даже, а тупым бельмом

Следит и ждет безмолвно, терпеливо...

Идет по дну неровная черта,

На время обнаженная отливом,

И зримо холодеет высота,

И странного оттенка темнота

Плывет, как нетопырь неторопливый.

*

Предвидеть, но не знать - когда,

Чужих не слушая пророчеств,

И ждать, пока из белой ночи

Желаний черная слюда

Не выгородит темный угол,

А в полынью из-подо льда

Нахлынет талая вода

И тихо скроет без следа

Оскалы тотемов и пугал.

*

Хорошо б забывать,

Как глаза закрывать,

Запереть - и забросить ключи.

Да знаком этот звук:

Тонконогий паук

Зашуршал в непроглядной ночи.

Снова тот же кошмар,

Снова черный нагар

Мной зажженную душит свечу,

И у низких дверей

“Отоприте скорей!” -

Я кому-то кричу и стучу.

Не ответят на зов,

Но тяжелый засов

Заскрипит, как песок на зубах.

Будет глуше, чем “кат”,

И короче, чем “ад”,

Злое слово на бледных губах.

*

ПОХОЛОДАЛО

Памяти В.Г.

Вновь перестало таять да покапывать,

На заоконник с желоба не льет,

И поутру пришлось крыльцо откапывать,

И в окнах вместо стекол влажный лед...

Да, пожито уже и виды виданы,

И привыкать ко многому пора,

И не сказать, чтоб так уж неожиданно

Известие, пришедшее вчера...

Так хочется тепла, а не весна еще...

И пробуешь, а не дано прогнать:

Далекий свет, из сумерек всплывающий,

И давние года, и нас, не знающих,

Кому о ком придется вспоминать.

*

СЧАСТЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК

На кухне, глянув на часы,

Привычно газ зажег,

Достал одесской колбасы

Непочатый кружок.

Поставив чай, открыл буфет,

Взял с блюдечка лимон,

Достал из вазочки конфет,

Из хлебницы - батон.

Заметил, откромсав кусок,

Что ножик не остер.

Масленку взял и левый бок,

Поморщившись, потер.

Нарезал хлеб, прибавил газ

И, сев, газету взял...

Он делал все в последний раз.

Но этого не знал.

*

ДАВНЕЕ

Ночь недолгая тихо раскрыла

Серый полог над черной бедою.

Над колодцами с мертвой водою

Гулко каркает ворон бескрылый.

Здесь звенели мечи по доспехам

В громе-грохоте бранного спора,

И тараном железное эхо

Ударяло в стеклянные горы.

Воды тихой реки порубежной

Богатырскою кровью загусли,

Возлились на песок побережный,

Подымаясь в заваленном русле.

Словно спящего глаз незакрытый,

Бледный месяц глядит с поднебесья,

И, минуя горящие веси,

Волчья стая скользит редколесьем

Отпевать мертвецов незарытых.

* * *

Концерт для глухих

Стихи восьмидесятых годов

Чуть не вечность мы здесь отстояли.

Полон зал, остается начать.

Что сыграть вам на красном рояле?

Что на черной гитаре сбренчать?

Мы взорвем тишину налитую,

Мы бы столько хотели успеть!

Что вам выдуть в трубу золотую?

Что серебряным тенором спеть?

Наш ударник - из самых рисковых,

Вокалисты - из самых лихих.

Ни смычковых не жаль, ни щипковых...

Ничего, что концерт - для глухих.

*

Пусть далеко, как из варягов в греки,

Как босиком до чертовых рогов.

Не там весною сливочные реки

Выходят из кисельных берегов.

В глухом краю пустынно и серо,

Он, голосом живым не оглашенный,

Нищ, как игрок, последнего лишенный

Безжалостным рулеточным зеро,

Уныл, как обескрещенный собор,

И вьюжный смерч застывшую равнину

Сверлит, как сцены палубный набор

Стальная голень нежной балерины.

Сюда идут за тем, что смутно брезжит,

Чего не укупить и за сто сот,

За невесомым, сотканным небрежно

Из прочерков, пробелов и пустот,

Из пауз, умолчаний, отступлений -

А что, коль в этой северной стране,

Членистоногим летоисчисленьем

Оставленной до срока в стороне,

По памяти ветров холодный струг,

Отточенный, как скальпель синей стали,

Пройдется раз - и позабудешь вдруг,

Что беды чертят не широкий круг,

А череду сходящихся спиралей,

Что жизни огнь, то светлый, то чадящий -

Не факел в твердо поднятой руке,

А язычок, в ряду других дрожащий,

Свечи на именинном пироге.

*

Далеко за полдень дохнули иные широты,

В отливах небес заменяя седое рудым,

Повыдули исподволь к норду и гром большеротый,

И туч перезрелых медлительный сумчатый дым.

Денек грозовой поиграл желваками, и хватит.

Расслабленно медля и сумерки шумные для,

Положенный час отстояв у него на подхвате,

Уходит закат, как факир по горящим углям.

Уставшая жизнь отгудела свое, отбасила,

На финише выдохшись, сутки ложатся костьми,

На проводы их заступает рабочая сила

Тягучих “кладбищенских” смен от нуля до восьми.

Повыплавив стекла в оконном глухом переплете,

Притихшая мгла обступает, тепла и тесна,

И камешком волжским на скачущем плоском излете

Сознанье скользит над глубинами синими сна…

*

ПОЛИТИКА

Века идут, а все те ж

Изломы на этой кривой.

Сегодня вокруг - кортеж,

Завтра вокруг - конвой.

И нынче бывает, как встарь,

Жизнь не учит, хоть плачь...

Вот выйдет сейчас секретарь,

И войдет, без стука, палач.

*

ДИРИЖЕР

Он по одной воспринимает

Из сотен каждую струну,

Упругой бровью подымая

О ложи бьющую волну,

И бронза рушится литая,

И брызжет светлая вода,

Линейки нотные взлетают,

Как вдоль дороги провода!

…Но общий пыл пора унять,

И пианист, ему покорный,

Сгребавший клавиши проворно,

Разравнивает их опять.

*

Откололась от берега льдина моя,

Тихо двинулась в море пустое,

И что воздух теплеет, не радуюсь я,

У разводья бескрайнего стоя.

Отступает земля. Выше сизых дымов,

Над сиреневым облачным клубом,

По-над волнами синих лесистых холмов

Прорезаются снежные зубы

Знаю, близок давно ожидаемый час -

Туч поднимутся виевы веки,

Дрогнут, глянув в сияющий солнечный глаз,

Преснокровные, тихие реки.

Истончится, распустится белый покров

На полях, луговинах, полянах,

Мятный холод серебряных зимних ветров

Растворится в надснежных туманах.

Но ползут от суровых вершин облака,

Накрывая, скрывая предгорья.

Как замытая кровь, непригляден закат,

Обагривший глухое надморье,

И шифонную гладкость пологих валов

Морщит ветер стихии свободной,

Унося от страны незабывшихся снов

В море серое остров холодный.

*

Слово сорвалось,

как камень, родивший лавину.

Этим обвалом

засыпало жизни долину.

Почва была там бесплодная,

и никого не убило.

Только река мелководная

русло свое изменила.

Правда, сперва озерко

собралось у завала,

только недолго вода и легко

новый путь размывала.

Но, замечаем мы с грустью,

недолго шумела

и мимо ждущего устья

протечь не сумела.

*

Не сказать, что громка гладкоствольная речь,

А при случае бьет не слабей нарезной.

Так, бывает, стегнет ее волчья картечь,

Да и рана слепая страшнее сквозной.

Но за жизнь я наслушался всяких речей,

Так что рано решил ты, что дело верняк,

Не гляди на меня, как на шкуру скорняк,

Не прикидывай, как раскроить половчей.

Слишком рано ты счел, что я легкий улов,

Не заставишь меня ни вспылить, ни струхнуть,

Ни округлую вежливость с колющих слов,

Словно шарик с рапиры, некстати стряхнуть.

Ты уйдешь, с чем пришел, так что не обессудь,

Но осядет не скоро, как донная грязь,

Разговора тяжелого липкая муть,

В отстоявшемся, ясном молчаньи клубясь.

СОЮЗ

Они друг на друга нечасто глядят из углов.

Всем правит неписаный, но непреложный статут.

В пустыне молчания редкие кактусы слов

Жестки и колючи и даже раз в год не цветут.

Бывает, покажется - мысли немые, и те,

Едва зародившись, в сухой обращаются шифр,

И в каждой душе, в сокровенной ее темноте

Тихонько шуршат сочетания кольчатых цифр.

Но память-халда сыпанет из своих закромов -

В каком-то из весен сплошных состоявшем году

Была неуклюжая нежность зеленых холмов,

Обнявших лазурную бухту у всех на виду.

Да солнце и горы - бог с ними, не вспомнить бы лишь

Беседку над морем в плетенье упругих стеблей,

Когда углублялись и теплая темень, и тишь

Огнями и музыкой шедших вдали кораблей.

Привычна и тяжесть в сошедшихся складкой бровях,

И ветер бесшумный в дрожаньи безлиственных крон,

И тополь намокший, весь в черных кавычках ворон,

Зачем-то рассевшихся парами в голых ветвях.

*

НОЧЬ В ПУТИ

Дремлешь иль грезишь, устало следя,

Как начинает светать понемногу?

Угрем в редеющей сетке дождя

Мокрая, скользкая бьется дорога...

Сброшен забот опостылевших груз,

Пусть улетает за встреченной тенью.

Вновь ощущая отчетливый вкус

Черствых, казалось, как камень, мгновений,

Славно лететь в застоявшейся мгле,

Очерк и звук размыкаемой ночи

Бледным тюльпаном на струнном стебле

Строен скрипично, скрипачески точен.

Славно туман разметать золотой,

Черные версты копить за спиною

И оставлять за далекой чертой

Все, что за нас решено темнотой,

Все, что за нас свершено тишиною.

*

Вдруг вернулось давнишнее

В ясном праздничном сне:

Ветку с черными вишнями

Наклоняют ко мне.

Детство всплыло над теменью

В самом главном цело -

Нет ни смерти, ни времени,

Только свет и тепло.

*

Нам некуда сегодня торопиться.

Заплыли с ночи стекла мутным льдом,

Слилось и слиплось небо в белый ком,

Давно умолкли и отстали птицы,

Сквозь облака пурги несется дом.

Как хорошо, что нас с тобою двое...

Пускай порядок - хаоса каприз

И бытие - над бездною карниз,

В безжизненность оправлено - живое.

*

Вы, как хотите, а я - как получится...

Короток сон по весенней поре.

Раз набивается ночка в попутчицы,

Не заставляй ее ждать во дворе,

Выгляни, выйди, разбужен приснившимся,

Ветер апрельский найдет и без слов,

Что рассказать о мелькнувшем и скрывшемся,

Сгинувшем в мраке трехгранных углов.

Клочья тумана густым мокрокустьем,

Жилистой грязью, кривой колеей

Выползут, свившись, к овражному устью

Скрученной в клуб безголовой змеей.

Ночь все редеет, скользит, распускается

Черным вязаньем с невидимых спиц,

Молча на голые сучья слетается

Стая угрюмо проснувшихся птиц.

Поздно рассвету ничью предлагать,

Утро холодное, хлынув в востока,

Смоет, размечет зеленым потоком

Тьмы залежавшейся хлипкую гать.

*

Бросить в залив якоря,

Выйти на желтой косе,

Хриплое крикнуть “ура”,

Черные сжечь корабли.

Ясная эта заря

Дальше от злого “вчера”,

Чем паутинка в росе

От паутины в пыли.

Месяца тающий серп

В синем огне пропадет.

Ищем не брошенный храм

И не закопанный клад.

К нежнозеленым горам

Нас капитан поведет,

Блещет таинственный герб

Нам с его солнечных лат.

Близко заветная цель,

Долго она нас ждала.

Неизомщенных обид

Тает отравленный лед.

Звонко труба протрубит.

Дрогнув, глухая скала

В камне зиявшую щель

Тихо за нами сомкнет.

*

Моя Земля давно уже не та,

Тяжел ей свод из синего металла,

На дно нырнули три ее кита,

Она держаться на плаву устала.

Простор ее, длина и ширина,

Сдают, какими мерками ни мерю,

Пусть плоской только кажется она,

Я в это скоро, может быть, поверю.

*

В.Л.

Прижившись на расчерченном и плоском

И на щадящей приучась диете

О голосах судить по отголоскам

Или гадать по отсветам о свете

И обходить привыкнув стороною

Умельцев бить чужие мысли влет -

Ступить на тонкий и прозрачный лед

Над прежде незнакомой глубиною,

Вдруг просиявшей, как в счастливом сне,

Открывшем расколдованные клады

За зыбкою хрустальною преградой,

На не таком уж недоступном дне.

*

ГОЛОСА В СПОРЕ

Историку:

- Что былому до нас?

Не буди, не зови.

Здесь погромче архангельской

Нужно трубу.

Пусть в пещере своей

Спит в грязи и крови,

Как принцесса из сказки

В хрустальном гробу.

Мы по горной дороге

Несемся вперед,

Темной ночью, в тумане,

Почти наугад.

Вот, похоже, опять

Непростой поворот -

Так зачем же нам фары,

Что светят назад?

Историк:

- Ты напрасно, впадая

В свой гоночный раж,

Слишком многое

В дальнем пути не сберег,

И, быть может,

Тебя стерегущий вираж

Был на картах,

Которыми ты пренебрег.

Много в прошлом -

Ты поосторожнее рой!-

Непроросших семян,

Незасохших корней,

Из неблизкого завтра

Ты слышишь порой

Твердый голос

Тобою забытых теней.

Ведь не все, умирая,

В былое ушли -

Ты же отсвет

Зажженного кем-то огня

Ясно видишь сквозь мрак

В вожделенной дали,

Все быстрей

По дороге неровной гоня.

*

А что если записывать подряд,

Дав волю разогнавшейся руке?

Паять, как есть, и пусть себе искрят

Слова под напряжением в строке,

Пускай торчат случайные концы -

Не в них же суть, она одна должна

Манить, как зверя манят солонцы,

А прочее - не стоит ни рожна.

МОЛИТВА

Боже! - придешь ли хоть раз мне на выручку,

Всуе тебя больше не помяну!

Все ты даешь нам в обрез и в притирочку -

Сунь хоть под эту минуту копирочку,

Только под эту одну!

ШУТОЧНОЕ

Как пастух за отбившейся телкой

За верстой отмеряет версту -

Прямиком через сосны да елки,

Весь в налипших колючих иголках

Да в пыли, да в соленом поту -

Путь не близок, и ноги - не кони,

Что не ходится телке с гуртом?

Да куда ей деваться - догонит,

Еще вытянет длинным кнутом,

Дескать, знай нашу твердую руку...

Так же рыщет за словом поэт.

Труд есть труд, а о творческих муках

Пишут зря. Чего нет, того нет.

* * *

ЦИКЛЫ РАЗНЫХ ЛЕТ

Месяцеслов

I

Все слышней черный ветер шипит,

Закипают поземкой поля,

Снежной пыли сухим молоком

Гущу ночи безлунной беля.

Но проколот каленой иглой

Плотной тьмы шелестящий шатер -

Не ко времени кто-то зажег

У далекого леса костер.

Свищет вьюга, лицо леденя,

Мы бы тоже погреться непрочь,

Но не ждет ни тебя, ни меня

На снегу у живого огня

Коротающий зимнюю ночь.

*

Ветер выстругал набело полюшко ровное,

Приближается нехотя небо бескровное

К оловянным венцам на стогах-куполах.

Одинокая крупная черная птица

Белизны неоглядной, наверно, боится,

Выбирая несмело куда б опуститься,

Низко ходит кругами на твердых крылах.

По-пластунски снежок вдоль дороги ползет,

И холодные струи в стогласьи согласном

На своем языке из шипящих и гласных

Все мрачнее поют, под покровом атласным

Обнажая серебряный хрупкий глазет.

*

Кровь горячее и сущее гуще,

Ночка морозная странно светла.

Просекой чистой сквозь хвойную пущу

Конь вороной под луною бегущей

Белой дорогой летит, как стрела.

Конь, не приученный к шорам и шпорам,

Рощеный в здешних бескрайних лесах...

Холодно жителям темного бора,

Совы - по дуплам и лисы - по норам,

Но горячится наш черный рысак.

Глубже и глуше лесное укромье,

Только шипенье полозьев слышней,

Только безмолвье, безлюдье, бездомье,

Только тяжелые снежные комья

Бьют в передок наших легких саней.

* *

Была не под силу январскому солнцу

Холодных густых облаков пелена,

Но чистый кружок, как в замерзшем оконце,

К полуночи в них продышала луна,

И вот поредели, разрознились тучи,

Как серые льдины по темной воде,

В извилинах уличных темных излучин

Поплыли, теряясь в глухой высоте.

Снежок свежевыпавший вдруг заблистал

Нестеганым шелком бесценной обновы

Под вогнутым куполом неба ночного,

Застывшего в искристый черный кристалл,

И званые, жданные, ясные думы

Сменили печаль, отлетевшую прочь,

Как день неприветливый, темно-угрюмый,

Сменила спокойная светлая ночь.

*

II

ПОДЛЕДНЫЙ ЛОВ

Нечем дышать на дне.

Там, наверху, зима.

Нет ни ночей, ни дней,

Давит тяжелая тьма.

Что, не дождавшись чудес,

Близкую чуя смерть,

Биться о серую твердь

Оледеневших небес?

Прочь от тинных тенет,

Страшных, как рачья клешня.

Вверх, где воздух и свет!

Вверх, где стучит пешня...

*

Была не под силу январскому солнцу

Холодных густых облаков пелена,

Но чистый кружок, как в замерзшем оконце,

К полуночи в них продышала луна,

И вот поредели, разрознились тучи,

Как серые льдины по темной воде,

В извилинах уличных темных излучин

Поплыли, теряясь в глухой высоте.

Снежок свежевыпавший вдруг заблистал

Нестеганым шелком бесценной обновы

Под вогнутым куполом неба ночного,

Застывшего в искристый черный кристалл,

И званые, жданные, ясные думы

Сменили печаль, отлетевшую прочь,

Как день неприветливый, темно-угрюмый,

Сменила спокойная светлая ночь.

*

Легки, как головокруженье,

Спирали белой карусели,

Качается с фонарной тенью

Кисейный маятник метели.

По пропадающей тропинке

Идем с тобой, след в след шагая,

И горло крупные снежинки,

Как капли спирта, обжигают.

Осталось позади жилье,

Стихает вьюга, и за нами

Следит горящими глазами

Зодиакальное зверье.

*

Не актерствуй февраль,

Все равно мы тебе не поверим.

Черных луж натопив

На дороге, идущей селом,

Ни с того, ни с сего

Ты прикинулся нежным апрелем,

Только нас не обманешь

Неискренним этим теплом.

Но старается солнце,

В потекших сосульках пылая,

И в ополье земля

По верхушкам пригорков видна...

Все мы любим весну,

Но в душе потихоньку желаем,

Чтоб, скорее начавшись,

И кончилась быстро она.

*

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОЕ ФЕВРАЛЯ

Високосный годок и Касьянов денек,

Бабье лето зимы молодящейся -

И мороз поутру, и снежок на ветру

Над пустынной дорогой струящийся.

Пусть вьюжит и пуржит,

Пусть поземка бежит,

Заметая на взгорках проталины,

Все равно я люблю этот день, февралю

На прощанье весною подаренный.

III

МАРТОВСКАЯ МЕТЕЛЬ

Как красноглазая белая мышь,

моргает огнями вьюжная мгла,

колючие струи срываются с крыш,

шипя, бросаются из-за угла.

Снег покрупневший к земле не спешит,

зная, что там его песенка спета.

Конус фонарного тусклого света.

строчкой атласною густо прошит.

…В ветхом соседушке, мы с ним на ты,

утором с капелью проснулся философ,

- Зимушке для гробокопов кранты,

жди теперь летечка для кровососов.

*

Ждет застывшая пойма с лугами,

ждет и угол опушки лесной.

Отношенья реки с берегами

осложняются каждой весной.

Свет ударил, снег вспыхнул, как порох,

все бело, и не скажешь на вид,

что в налившихся сахарных порах

половодье в засаде сидит.

Скоро лопнет, как ворот, расхристан,

русловой белокаменный лед

и приросшую к берегу пристань

теплой ночью возьмет в оборот.

Дай же Бог, вдруг подумалось мне,

чтоб того из деревни соседней,

кто на лед этот ступит последним,

не заждались на той стороне…

*

ДОЗИМЬЕ

И наст потемнел по застругам,

И ключ послышнее в логу.

Два трактора, сцепленных цугом,

Заснеженным клеверным лугом

Последний стожок волокут.

Подземные воды проснулись,

И солнце работает споро.

Коленки зимы подогнулись,

Но первая травка - не скоро.

*

Проскочила зима мимо окон,

Прилетели до срока грачи.

Белой пряжи растрепанный кокон

Размотали в неделю ручьи.

Как седок, потерявший поводья,

Плоским жолобом пойменных нив

Безудержное мчит яроводье,

Полземли впопыхах затопив.

Жгли недавно костер на тропинке,

И вокруг, на согретой земле,

Раньше прочих пробились травинки

По растасканной свежей золе.

Струи мутны от глины овражной,

Шумен вод пробужденных разгул,

В желтой пене изюминкой бражной

Чурбачок темнокорый нырнул.

Здесь байдарку спустить хорошо бы...

Я дивлюсь небывалой весне

И желаю последним сугробам

Теплой ночью скончаться во сне.

*

Только звезды побледнели,

Голубиный клюв капели

Застучал ко мне в окно.

Пусть в морзянке только точки,

Недомолвки теплой ночки

Разгадать немудрено.

IV

Тропинка из липовых куп

выводит на берег обрывистый.

Тут корни подмытой сосны,

там сваи снесенных мостков…

Апрель на зеленое скуп,

да красочка эта укрывиста,

и личные клейма весны

на каждом из клейких листков.

Вода отступила с лугов,

в овражные русла ушли ручьи,

подсохшей лещины кусты

пустили малиновый прут.

Теченья живые персты

волнистые космы русалочьи

по темным краям бочагов

на пряди опять разберут.

Настанут деньки потеплей,

соловушка щелкнет на тополе,

из медленной, вялой воды

песчаная выступит мель,

кропила дождей молодых

пройдутся по саду и по полю,

и первый, других посмелей,

отправится за реку шмель.

А что же я вспомнил Кавказ,

хозяина дома мингрельского

и тост за кувшином вина,

столь частый в той горной стране?

Его б повторить в самый раз

про эту вот пору апрельскую:

пусть худшею будет она

из весен, оставшихся мне.

*

Ласковы неяркие лучи,

Ветерок апрельской мятой сладок,

Черную икру готовых грядок

Топчут крепкоклювые грачи.

Собрано в алмазные венцы

Дней весенних искристое благо,

С каждой ветки брызжущая влага

Исцелит от мартовской ленцы,

И прозрачнее хрустальных бус

Каплющего сока полнослезье -

Все, что мать-земля дала березе,

Можешь сам попробовать на вкус.

*

V

Как поздно нынче реки расковало,

Как долгожданный паводок несмел!

Тепла и солнца не по-майски мало,

На голый лес кукушка куковала,

И первый гром на голый лес гремел.

Укрытые зимы крылом совиным

Все ждали мы, когда же потеплеет,

Когда же по оврагам соловьиным

Березовый валежник забелеет,

И все живое голову поднимет,

Меняя и повадки, и обличья,

И по нагим лесам в зеленом дыме

Засвищут на гнездовьях пары птичьи.

И тихая весна всего добилась,

Хоть гнула потихоньку, не ломая,

Пускай она победы не трубила,

Но видно по всему, какая сила

Таится в нежной медленности мая.

*

Громким жалобам птичьим не внемля,

Налетел забуянивший ветер,

Оттаскал безответную землю

За зеленые патлы ветел,

Исхлестал мокрой плетью поляну

И терзает широкое поле,

Сыплет в свежие черные раны

Горсти крупной слезящейся соли.

*

VI

В шуршащем серебре

Листва надречных кленов,

Дыхание лугов

Шевелит щавелек,

Береза на бугре

Метелочкой зеленой

Взбивает облаков

Пузырчатый белок.

Чуть блеклые тона,

Смягченность полутени,

Быть может, и пресны

Покажутся сперва,

Но все слышней в крови

Забытое смятенье,

Бессолнечно

Неяркое цветенье -

Как девичьей любви

Чуть слышные слова.

*

ДАЛЬНЯЯ ПРОГУЛКА

Дни все длиннее, все подлинней лето.

Славно шагать по тропе полевой

Утром, начавшимся с бледного света,

С розовой дымки над серой травой.

Встретит опушка тревогой сорочьей,

Но в полусонном бору тишина.

Словно фонарь, не погашенный с ночи,

Бледная в небе збыта луна.

Ступишь с тропинки, и мягко спружинит

Под сапогами зеленый мошок,

Ветви чуть влажные тихо раздвинет

Легкий черемуховый черешок...

Дальше дорога, а солнце все выше,

Сомкнутых крон все прозрачнее кров.

Вот уже жаром неутренним пышет

На конуса муравьиных миров.

Лес, отцветающих ландышей полон,

Взят предполуденным зноем в полон,

Только на склоне тенистого дола

Помнят еще соловьиное соло

Гулкие струны сосновых колонн.

И как атланты на службе бессрочной

Чуть не до облачных белых столбов

В воздух недвижный вмурованы прочно

Твердые кроны могучих дубов...

Но все отчетливей крик петушиный,

Дизельный гул все слышней с трех сторон

Там, где в сельце придорожном машины

Давят колесами жгучий гудрон.

*

НА ВАЛДАЕ

В грозу, как в полночь, врезалась дорога,

И нас холмом пологим под уклон

Несет, как речка горная пирогу,

Водой бурлящей залитый бетон.

По крыше, по стеклу, по днищу хлещет,

Гремит и полыхает - спасу нет,

Вода стеной - но ближе, ярче, резче

На западе сияющий просвет!

Еще чуть-чуть, и пусть ворчит вдогонку

Июньский день, как в печь, переложив

На солнце из-под облачной заслонки

Сырых полей тяжелые коржи.

КУДА СПЕШИТЬ?

Синеет ельничек вдали,

Суха дорожка на пригорке,

Сиреневые холмогорки

Бредут по розовой пыли.

Их нет невозмутимей в мире.

Горячей капают слюной

И ноги, пусть их и четыре,

Переставляют по одной.

Обгонит стадо по проселку

Потрепанный грузовичок,

Где в тряском кузове бычок

Все влезть пытается на телку.

Шофер привстанет за ларьком

- На травке курится спокойней -

“Дымок” затопчет каблуком

И дальше двинется - на бойню.

*

Отдался в стеклах далкий гул,

И в светлой комнате стало темно,

Как-будто в дом, заслонив окно,

Кто-то непрошенный заглянул.

Сизую гроздь скороспелой грозы

Снизу налет подернул седой,

И небо лопнуло, как пузырь,

Налитый тяжелой холодной водой.

Домик замер, как нежилой,

В миру, повисшем на волоске,

Застигнут врасплох грохочущей мглой,

Словно мошка каплей на лепестке...

Напотемневшем рябом песке

Сочащихся градин хрустящий слой,

Скворец на дубу просвистал отбой,

Дрожит и брызжет напоенный сад,

Пружинист и холоден пар голубой,

И, кажется, воздух плотной волною

Не сразу смыкаетcя за тобою,

Держит, осаживает назад.

*

VII

ВЕЛИКОЕ ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Где пряди бледных трав под лунным светом всплыли,

И шевелит волна их влажное руно,

Где стебли скользкие холодных гладких лилий

Впились корнями в илистое дно,

Над жерлами ключей, омыты их струями,

Над мраком рачьих нор, темны и тяжелы,

Как слитки древних смол, легли в бочажной яме

Решетчатым пластом мореные стволы...

А сквозь речной туман из черноты межзвездной,

Как тусклый уголек, мерцающий в золе,

Как желтый волчий глаз из полночи морозной,

Угрюмо блещет Марс, подкравшийся к Земле.

*

Безветрием белым, туманом рассветным

Идешь, оставляя в лесу,

Пропитанном влагой, в глуши заповедной

Примятой травы полосу.

Весь мир, лишь оттенками зелени пестрый,

В лицо тебе смотрит и вслед,

И знаешь - на версты и версты, и версты

Опушки опаханной нет.

Но встанет над кронами медленно солнце,

Поток голубого огня

Осветит полянку, зеленое донце

Глубокого синего дня.

Из тени густой, где в сиреневой чаще

Таит свои ягоды терн,

Увидишь - кабан, корневищем хрустящий,

Шевелит разорванный дерн,

Услышишь, как ежик по бурым иголкам

Опавшей хвои шелестит,

И лось, не охотником поднят, а волком,

Трескучим подлеском летит,

Почуешь - повеет томительный запах

Размякшей под солнцем смолы

Оттуда, где тщетно в раскидистых лапах

Горячие прячут стволы

Высокие сосны, и сев на припеке,

Задремлешь, расслаблен и тих,

Забудешься грезой о чем-то далеком,

Растаешь в лучах золотых

И ровном тепле побледневших от зноя,

Высоко ушедших небес,

Собой ничьего не смущая покоя

В лесу, где шумит только лес.

*

Позабыта недавняя слякоть,

Вновь жара, вновь река в берегах.

Полдня желтого дынная мякоть

Сладко тает в горячих лугах.

Нам укором за лень и за слабость,

Тощ и жилист, до времени сед,

Одуванчики, кроличью радость,

Предприимчивый косит сосед.

Он и голый до пояса взмок,

Пот с лица собирает рукою

И траву нагребает в мешок -

Еле слышный, нестрашный громок

Проворчал в облаках за рекою.

*

Чавкнув черной водою в глубоком тележном следу,

По одной из зеленых дорог на лесные покосы

Не спеша в предрассветную сизую даль побреду

Осыпать ледяные, обильные, страшные росы.

Упадет, как подкошенный, в белые травы туман

Мотыльком серокрылым, некстати зажившимся с ночи.

На кого это солнышко свой золотой ятаган

О валун на поляне, окиданный искрами, точит?

Лес приходит в себя после злого, с грозою, дождя,

Он и нынче начнется, часа через три по приметам -

Тем грешнее дремать по восходам ненастного лета.

...Каково это все оставлять, уходя, уходя...

*

День молодой, до полудня не дожитый,

Вычищен добела, высоблен дожелта.

Кожицу с плеч загорелых луща,

Жаркое солнце палит без пощады,

Смолкою тянет от стенок дощатых,

И над горячим настилом брусчатым

Запах такой, будто дратву вощат.

Даль все яснее. На глади озерной

Жесткого блеска зеркальные зерна

Сплавились исподволь в щит слюдяной.

Со свету в тень все живое сживая,

Солнце лучи забивает, как сваи,

Да понапрасну бесчинствует зной,

Благо хозяйка у нас деловая -

В кружки тяжелые знай подливает

Только что с погреба квас ледяной.

VIII

СУШЬ

В лесу разбойничьем, раскольничьем

Горячий ветер своевольничал,

А если вдруг ослабевал,

То к птичьей и звериной панике

Дымок с горящего торфяника

Все запахи перебивал.

Что там опушка - и в глуши

Не пахло сыростью овражною,

Шуршала чаща, как бумажная,

Отсчитывая нам куши,

Ржа жгла осоки палаши,

И выглянув из мха безвлажного,

Теряли смладу яркость флажную

Оранжевые челыши.

*

Живется наяву, как в топком сне.

Огонь в зернистой зелени струится,

По абрису, готовому вчерне,

Из пустоты тяжелое кроится,

И зазвучать готовое роится

В запасшейся терпеньем тишине.

Сплетаются начала и концы

В тугую ткань; лазурная громада,

Залечивая белые рубцы,

Бледнеет, к остывающему саду

Сквозь редкую и легкую преграду,

Точа прохлады влажные резцы,

Из-под горы на теплую приваду

Ползут тумана белые песцы.

ВОРОНЫ

Когда-нибудь, где-нибудь было ли тише?

На мокром лугу над рекой ни души,

Всех ливень пронесшийся спрятал под крыши,

Все стало просторнее, чище и выше,

И воздух - несказанный, только дыши.

Горит на зеленом берез белизна,

Без капли ни листика нет, ни былинки -

Свое серебро соберет по слезинке

Подземныых озер голубая казна.

Склубился туман над моей головой,

Не снова ли тучи готовы пролиться?

Вдоль ровного склона скользя вереницей,

Большие бесшумные темные птицы

Несутся сквозь рощу над самой травой.

ЗОНА ЗАТОПЛЕНИЯ

Не чинены который год дороги

И скошены в последний раз луга.

Речные чайки мечутся в тревоге,

Не узнают родные берега.

Уложена прибрежная дубрава

У пристани в крутые штабеля,

И ежится под реденькой отавой

До ниточки раздетая земля.

Бугров заросших россыпью неровной

Над ручейком нахохлился погост...

Увозят сруба меченые бревна

И за машиной разбирают мост.

НОЧУЕМ ЗА ДЕРЕВНЕЙ

Будто кто-то за нами гонится,

Мы назначили рано подъем.

Только спать бы в стогу за околицей,

Но сухое зерно бессонница

Все трясет в решете своем.

То шугнет всполошившийся кочет

К изголовью крадущийся сон,

То уже на исходе ночи

Так отчаянно гуси взгогочут,

Словно Рим еще не спасен.


ПОЗДНЯЯ ГРОЗА НАД БОРОМ

Гремит по-июльски от края до края,

последний раз до ухода в осень.

Капризные молнии выбирают

среди хорошо заземленных сосен,

но бить из облака в облако проще,

и пламенем черное небо пылает,

а ливня стена горизонт застилает

под пушечный гром над опушечной рощей.

Грибам в самый раз, пойдет боровик,

но через месяц сиверко задышит,

и осень начнет кропать черновик,

а зима его набело перепишет.

IX

Проступили на бледной сини

Тихой осени тайные планы,

Наступленья пунктирные клинья,

Журавлиные радианы.

Зарывается глубже в сено

Луга летнего сонный запах,

Волны леса в бронзовой пене

Ветер гонит на юго-запад.

В одеяле серого шелка

Небо спешно прорехи латает,

Хлопотливо его подтыкает

В голубые холодные щелки.

ПОДНЯТАЯ ЗАЛЕЖЬ

Зеленый косогор из лога

Подбросил к солнышку дорогу,

Посуше здесь и понемногу

Мы прибавляем шаг.

Вдоль перепаханного луга

Бежит проселок полукругом

И возле брошенного плуга

Выходит на большак.

На валунок присела птаха,

Видать, что полюшко - не сахар,

Наверно, жаловался пахарь,

Что здесь земля плоха.

Но кончен труд его до мая,

И скачет птичка полевая,

Глядит, себя не узнавая

В зеркальных лемехах.

*

КОЛДОВСТВО

Вот доберусь до хорошего пня,

Плюхнусь, как мокрый куль.

Дождик в меня, как в оборотня,

Градом серебряных пуль.

“Эвон дорожка, как раз она

К что ни на есть грибам!”

Шел до столбов, как сказано,

И от столбов - по столбам.

“Там и всего-то три шага,

Через ручей во рву...”

Ах, она старая шишига!

Где вы люди, ау?!

*

Неблизко и до ближнего села,

Тропинка чуть видна во мху белесом.

По лохмам неухоженного леса

Прямым пробором просека прошла.

За кочками сырой унылой мари,

Где и в жару роились комары,

Средь недолесков, росчистей и гарей

Еще стоят старинные боры,

Еще шумят под ветром в непогоду,

Зеленые и в зной, и в холода...

По мелкие грибки сухого года

Не в первый раз забрался я сюда.

И на тебе! Из утра голубого

Нетрезвым привидением возник

И вдоль елей побрел семикубовых,

Затесывая комели, лесник...

БАБЬЕ ЛЕТО

Снова роща в платьице простое

Вшила золотые галуны.

Тихо тает в голубом настое

Долька бледносахарной луны.

Розовые струны длинных сосен

Трогает прохладный ветерок...

Медлит в нерешительности осень,

Но вот-вот шагнет через порог.

*

Деньки, подстать друг дружке,

Стоят теплы-тихи.

У реденькой опушки

В соломенной копнушке

Присели пастухи.

Развязана котомка,

Они ведут со мной

Свой разговор негромкий -

Овсяная соломка

Мол поспорей ржаной,

Мол, урожай - что надо,

В бунтах, не на корню...

Лениво щиплет стадо

Проросшую стерню.

Кнутом подпасок хлопнул,

И вновь поля полны

Литой, высокопробной,

Червонной тишины.

Плотнее, ниже небо,

Плывущее на юг...

И сало с ломтем хлеба,

И с солью едкий лук.

ДО РАССВЕТА

Дождь за окном,

Как метроном,

Может, давно,

Все стало дном,

И, холодна,

Ждет глубина

Хрупкий ковчег

Чуткого сна?

ДОЖИНКИ

Земли нет как нет и как не было неба.

На блеклые стебли полеглого хлеба,

На жухлые травы туманы легли.

Замолкло осеннего ветра гуденье,

Как будто старушечье скорбное пенье

Утихло, пропало в белесой дали.

Дожди замутили колодцы в округе,

И лип облетающих мокрые руки

Застыли недвижно, и в доме темно.

Но рвется, как в мае, ручей из оврага,

Земля до краев переполнена влагой,

Кипит родниками песчаное дно.

И скоро отдаст в закрома свою долю

Последнее, дальнее, трудное поле,

Зеленая озимь густа и туга,

А в серых лугах, на покосах вчерашних,

И на островках в окружении пашни

Прильнули к опушкам крутые стога.

* * *

X

В футляры легли изумруд и сапфир,

Иному сезону и мода другая.

Под тиглем эмалевым вновь разжигает

Холодное пламя октябрь-ювелир.

Для нас он на многое нынче готов -

Расплющив червонцы из старых копилок,

Сусальное золото выпуклых жилок

Оттиснул в сафьяне кленовых листов

И лужицы начерно за ночь оправил,

Всю ночь подбирал серебро к хрусталю,

Да медь для чеканки с запасом наплавил -

Декабрь с январем как наследники вправе

С зимы получить за алтын по рублю.


ПАЛИТРА

В бурые травы лугов,

В синие мхи болот

Бледные лбы облаков

Роняют холодный пот.

Лесом семь верст - не крюк.

Рядом с тропинкой глухой

Ярок багровый круг

Под облетевшей ольхой.

Лишь на упрямцах-дубах

Рыжая ржавчина ест

Листьев негнущихся жесть.

Роща гола и груба,

Но через двадцать шагов

В первый межствольный просвет

Брызнет единственный цвет

Озими, ждущей снегов.

*

Еще последний птичий голосок

Над незаросшей вырубкой звенит,

И зябнущие пальцы кровянит

Октябрьской земляники пресный сок.

Еще гирлянды листьев отболевших

Сиверко обрывает не подряд,

И ягоды рябины облетевшей

Обманчиво в брусничнике горят,

Но светлый холод стынущего дня,

Створаживая молоко тумана,

Течет по перелескам и полянам,

Небесный свод синя и леденя.

Не завтра ль утром в одеяньи пышном

Проснется лес, просторен, чист и пуст,

Под веточек стеклянных звон чуть слышный

И снежных троп белокочанный хруст?

ПОКРОВ

Скоро сизая осень березы вконец залистает.

Над колючим простором лесистых поречных долин,

Где упорный вожак журавлиной измученной стаи

Властным режущим криком в тугую стрелу собирает

Встречным ветром разбитый, расколотый натрое клин,

Где в оконцах воды по нехоженым волчьим болотам

Налился, замерцал густосиний черничный закал,

Где несытый туман вместе с тусклой лесной позолотой

Лижет сладкую ртуть с потемневших озерных зеркал -

Скоро радугой серой зима все обнимет и сдавит,

И взнуздает ручьи да речушки студеной уздой,

И задымленный свет на закате снега окровавит

Под зловещей, вмороженной в черное небо звездой.

XI

Ноябрь еще нашел денек в заначке,

Но видно по всему - пора, пора...

Уже заводят зимние заплачки

Один другого северней ветра,

Но нынче - солнце, лета добрый гений,

Сияет нам с безоблачных высот,

И - найденный на солнце! - легкий гелий

К нему шары блестящие несет.

* * *

ЛЕДОСТАВ

Предзимьем зажаты в пустых берегах,

Речушки смирнее и тише ручьи,

В присыпанных снегом лугах и логах

Журчат про себя по-старушечьи.

Невнятный их шепот все сбивчивей,

Да тем, кому надо, вдомек,

Что громче, грознее и сбывчивей

На близкое твердый намек.

Пускай не разминуться с суженым,

Но как не взглянуть еще раз,

Ворочаясь в руслице суженном,

На лес почерневший, застуженный,

В последний, из милости ссуженный

Погодой ноябрьскою час.

*

Оправлен лес в серебряный оклад,

в неделю мир стал тише и светлей.

Солдатское сукно пустых полей

укрыл неслышно белый маскхалат,

но, чу! - свистя разбойником былинным,

студеный вихрь несется над долиной

дыханью твоему наперехват.

Виясь с шипеньм, все вокруг меняя,

спираль пурги ухватчива, как шнек.

С чего это сегодня невменяем

еще вчера такой спокойный снег?

То ль из миров, то ль из времен иных

невидимый нам промельк вести внешней

не различат ли в небе потемневшем

глаза колодцев в бельмах ледяных?

*

Заглаживая ямы и углы,

Укрыл гниющий мусор лесосек

И брошеные голые стволы

Помпейским пеплом теплый пухлый снег.

В алмазных волнах тихо утонув,

Стал снова чист и светел черный лес.

Просвечивает небо сквозь луну,

И лыжный след уходит в белизну

Морозному деньку наперерез.

XII

Гнилозимье замучило. Старому году

Надоело мусолить колоду погоды,

Где упрямые пики ложились к крестям.

Но поставлена осени жирная точка,

Выбрав из году самую темную ночку,

Разложился постылый пасьянс по мастям.

Стало озеро линзой тяжелого флинта.

За поселком угрюмым застыл лабиринтом

Подступивший к окраине сумрачный лес,

И упала холодных туманов завеса,

Белым комом в руках декабря-тестомеса

Закружилась мучнистая масса небес.

На неделю метель, и сугробы все выше,

Сараюшки занесены прямо до крыши,

На вершок из под снега чуть виден плетень,

Все размыто и стерто в сплошной круговерти,

Темнота, незаметней старушечьей смерти,

Тихо топит слепой, недоношенный день...

Вот и наш поворот на шоссе из проулка.

В освещенном автобусе тесно и гулко,

А окно как заклеено черной слюдой.

Уезжаем домой. Но с тоскою не сладить,

И как темные птицы в густом снегопаде,

Невеселые думы идут чередой.


КОНЕЦ ОТТЕПЕЛИ

Вечер, а небо светлеет.

Гуще парит полынья,

В кронах сосновой аллеи

Призрачный взрыв воронья.

Грозно неслышные струнки

Тронула птичья беда,

Вплавила в серые лунки

Пломбы из черного льда.

Вскроется в звездном колодце

Холода синий родник,

Месяца хищный плавник

В светлые волны вопьется,

Поле на том берегу

Выгладит лезвием чистым.

Высечет бледные искры

В твердом зернистом снегу.

ЛЕСНИК

За безметельной колючею ночкой

Ты бы, хозяин, приглядывал в оба.

Лягут по светлым граненым сугробам

Волчьих следов голубые цепочки.

Спят все на хуторе. В темную избу

Не долетает подолгу ни звука.

Тявкнув несмело и коротко визгнув,

Смолкнет игривая рыжая сука.

Утром с похмельною вскинешься злостью

- Пирса! Да где тебя носит, заразу?!

И у колодца заметишь не сразу

В грязном снегу ее чистые кости...

СОЧЕЛЬНИК

В шестом часу темно.

Несытая пурга

Недавний чей-то след

Спешит слизнуть скорей.

В туманное окно

Сквозит издалека

Аквариумный свет

Цепочки фонарей.

Морозной полумглы

Серебряный магнит

Колеблет старый дом.

В сиреневом шелку

Деревья за стеклом

Светлы и тяжелы.

А тени и огни

Текут по потолку.

* * *

КРЫМ

I

Бродить бы здесь по розовым мысам,

Глядеть со скал в лазурные глубины,

Спокойно жить по солнечным часам

И ждать вестей от почты голубиной.

Не знать, не знать, что вертится Земля,

А в сумерки, приняв его с почетом

И трапезу неспешную деля,

Беседовать с ученым звездочетом,

А проводив его, задуть свечу

И у прохладной мраморной колонны

На балюстраде постоять балконной

Лицо подставив лунному лучу.

II

Зачем земля всплывает подо мной?

Вода, шипя, с бортов ее стекает,

И клочья пены горькой, ледяной,

Хлыстами камни скользкие стегают.

Форштевень мыса режет плоть волны,

Но море не идет на мировую,

И Адаларов темные челны

Угрюмо терпят качку килевую.

Уйдем от залпов взбешенной воды

Наверх, к шуршанью сосен длиннохвойных,

Где чисто облетевшие сады

Пусты, тихи и скопчески спокойны.

*

РУБЕЖ

Под пологом беззвездным и безлунным

Угаданный во мгле морской простор

Светлее чем-то черноты чугунной

Полукольца укрывших бухту гор.

Над зазвучавшим у песчаной кромки

Пустынных и безводных берего

Шуршаньем мерным, прихрустом негромким

Тяжелых, странно медленных шагов,

Над плеском волн, всплыв по дуге пологой,

Пройдя по-над горами, утонул,

Успев наполнить темноту тревого й,

Стальной перемежающийся гул.

Сияния клубящегося полон

Широкий луч в кипеньи голубом

Ушел во тьму ща вдруг возникшим молом

И замер, взмыв, сияющим столбом.

Секунда, две… Погас. И хоть не сразу,

Но посинеет непроглядный мрак,

И, веко приоткрыв, зеленым глазом

Мигнет успокоительно маяк.

*

Светало быстро и смеркалось

Над скрытым в зелени жильем.

Ушла к утру за окоем

гроза, что ночью рассверкалась.

Над морем дымку свет развеял,

но юн еще июньский день –

заметно облака правее

лилово-розовая тень.

В дали, что каждый час нова,

вблизи туманного предела

алеет нежно парус белый,

и синева сиренева.

СТАНСЫ

Словно сморенный сном, приникая к надежной опоре

У подножья горы, не приученный жить второпях,

Чуть дышал городок, окаймленный, окормленный морем,

И держал корабли на суставчатых тяжких цепях.

Речка еле ворочалась в каменном русле на вырост

И играла с мостом, оставаясь всегда при своих.

Нас в открытом кино заставала вечерняя сырость.

Что мы видели там? «Белорусский вокзал на двоих»?

Равнодушный таксист серпантинные брал повороты,

По осенним лесам в золотую спеша высоту…

А в то утро мне снилось, что где-то в высоких широтах

Бушевал черный ливень вороньих смертей на лету,

Угрожал горизонт огнедышащей режущей кромкой,

Отхватившей от неба серебряный слиток земли,

А по ней и над ней, утопающей в емких потемках,

На закат, на закат леденящие струи мели,

И душа застывала, в хрустальном увидевши шаре,

Как, склубясь и сплотясь из сквозного, как дым, далека,

И уже не таясь, по пространству и времени шарит,

Их сминая в комок, шестипалая чья-то рука.

ВЕТЕР В ПРЕДГОРЬЯХ

Стонущий лес не устанет казниться,

Отдан в мучение “страхам и мглам”.

Ночь, как циклоп с желтым углем в глазнице

Шарит вслепую по темным углам.

В кружеве белое с черным спрядая,

Галечным ложем грохочет река,

Выше, в камнях и снегах припадая

К скользкой, холодной груди ледника.

Бархат зеленый горам не по росту,

Но, презирая долинный уют,

В скалах, корнями цепляясь за воздух,

Мрачные пихты настойку на звездах,

Как на поминках, не чокаясь, пьют.

ПО ДОРОГЕ К МОРЮ

Горы чешут о небо шершавые жаркие спины,

Сухо серое русло забывшей дорогу реки.

Угождает селенье изгибам капризной долины,

На базарный майданчик с утра здесь сошлись старики.

В нетяжелых кошелках пешком они все принесли -

Корешки да стручки, да табак, да сушеную рыбу,

Сели кругом на плоскую, в землю ушедшую глыбу,

Разложив свой товар на холстинках в нагретой пыли.

Час, другой, замирает торговля, и дед одноногий

Цедит в толстый граненый стакан молодое вино.

Молча пьют старики за удачу, им - очень немногим

В поколеньи своем - умереть, где родились, дано.

ГРАД В КАХЕТИИ

Едва раскаты грозового гула

Над быстрой Алазанью прозвучали,

Как тотчас заострились, порезчали

Далеких скал обтянутые скулы.

Дохнули льдом хребта седые кручи.

Грозя тысячествольным пулеметом

Созревшим гроздьям в зелени кипучей,

Казалось, с креном заходили тучи,

Как на штурмовку вражьи самолеты,

Стараясь сбросить грозный груз скорее,

Неравный бой гремел в долине горной -

И в ярости бессильной, но упорной

По ним со склонов били батареи.

КАРПАТЫ

День был прохладный, хоть и с южным ветром.

Чуть ниже по реке - подать рукой -

Селенье над порожистой рекой,

Меж круглых гор, в широкодолье светлом.

Сухая осень с ранним листопадом,

Румянцем яблок в вянущих садах

И брызжущим в давильнях виноградом

Куда заметней здесь, чем в городах.

Табак в гирляндах - бронза с позолотой -

Как заготовки лавровых венков,

На вешалах за жердевым заплотом,

И быстрые, как тени самолетов,

Скользят неслышно тени облаков.

Вон пасека, но пчел не слышно звонких,

Пришел конец их сладкому труду,

Земли уже пустая медогонка

Вращается на холостом ходу.

Завечерело. Прикрывает створки

Последних окон близкое село.

Неяркое, желтком в мучную горку

За лесом солнце в облако ушло.

Мы ужинаем нынче редкой снедью -

Садки форели княжеской полны,

И в сумеречном синем одноцветьи

Их быстрая вода играет медью

На пятаки размененной луны,

И падает звезда, подкравшись тихо

К земле через эфирные края,

Затлевшей, но не вспыхнувшей шутихой

На искристые точи ночь кроя.

ЗАКРЫТИЕ СЕЗОНА

Все нежнее солнце,

Все скупей тепло.

К морю плоским донцем

Облако легло.

Чуть быстрей летают

Белые зуйки.

Чуть сильней качает

Красные буйки.

Скоро здесь ударят

Серые шторма,

Скоро заскучают

Белые дома.

В синих тучах горы

Скроются из глаз.

Скоро, очень скоро...

Но без нас, без нас.

КОНЧАЕТСЯ ОТПУСК

Мы успели забыть

О вчерашнем дожде обложном.

Слой за слоем тумана,

Топленых, чуть розовых пенок

Сняло солнце,

И в воздухе вновь золотистый оттенок

Хрусталя, запеченного с вечера

В хлебе ржаном.

Но в полдневных лучах

Просияла не южная кроткость,

И прохладой дохнуло

С морской синевы налитой.

Мягких доводов осени

Чтя теоремную четкость,

Позабудем о лете

С его теремной духотой.

И покажут нам вечером край,

Где гуляют метели,

Где глазастые девушки

Прячут румянец в пушистых мехах...

Не пора ли домой,

Где давно трудовая неделя

Наточила для нас

Свой плужок о пяти лемехах...

ЗАСУХА

Треп вагонный о гибнущем хлебе

Сам собой прекратился давно.

Постепенно в мелеющем небе

Обнажается серое дно.

Дышит жаром, как тысяча домен,

Сцена ставшего прахом труда.

Редкой щеткой вершковых соломин

Мимо окон бежит Кулунда -

Пыльных станций тяжелая праздность,

Свежей гари унылая смоль,

А в низинах, и по суху грязных,

Зимним блеском горящая соль.

ПРИАРАЛЬЕ

Звери врылись в песок, и растаяли в воздухе птицы,

Слишком мертв для метафор раздавленный солнцем пейзаж.

Может, небо захочет к угрюмой земле подольститься,

Отслоит от шипучих барханов зеленый мираж

И, горчичную пыль утопив в пересоленной жиже,

От горящих морщин оторвет золотой утюжок,

Воспаленные раны вечерней прохладой залижет,

Свежей облачной марлей укутает желтый ожог.

В СТАРОМ ГОРОДЕ

На камне рядом с давленым инжиром

Ореховая жухнет кожура.

Паучьим ядом и гадючьим жиром

Сочится желто-рыжая жара.

Неторопливей солнечных часов

Застенчивые ослики с поклажей,

Столбы ворот седельной кожи глаже

И темнозелен бронзовый засов.

Вспугнули птиц, и каждая уронит

По медленному черному перу,

Тихонько жжет, как взгляд через чадру,

Иголка солнца в жестколистной кроне,

И музыка - как будто бы хоронят

Убитого на свадебном пиру.

* * *

Ноктюрны

В акварельный кармин

Колонковые кисти закат окунает.

Потухающий день

Нам доказывать снова готов

То, что каждый из зрячих

Не с детства, так с юности знает -

Нет в палитре ничьей

Неположенных небу цветов.

А потом наступает черед

Ароматов и звуков,

Еле чуемых,

Тающих в медленном лунном дыму...

Поступил бы сияющий день

Темной ночке в науку,

Научился бы, что ли,

У тихой сестрички своей

Кой-чему...

*

Искры, словно фейерверк, слепят,

Шевелится небо, как живое,

В черную броню над головою

Бьет прицельно частый звездопад.

Время исполняет шаг на месте.

Вот уж и цикады не слышны,

Мир уснувших гадов, птиц и бестий

Залит черным маслом тишины.

Что ж сочится, как вода на плицы

Сквозь замшелый мельничный заплот,

Что скользит, как тень из небылицы,

В теплой мгле, где часа ждут налиться

Плоть от плоти и от плода плод?

Все, кого тревожит этот фантом,

Кто оставил сонное жилье,

Ждут - и ночь на лунном эсперанто

Объясняет каждому свое.

*

Бор на холме, от жары полумертвый,

Смотрит угрюмо в заречную ширь.

В небе на западе, докрасна стертом,

Лопнул, налившись, кровавый пузырь.

Пусть горизонт моим солнцем подавится.

Тепел, как пепел, и душен, как карцер,

Гаснет, сдает, оплывает и плавится

Вечер, слоящийся синим угарцем.

Он, вечерок, к чужакам недоверчив,

Прячет и прячется, жмется к сторонке,

Синий восток уже черным зачерчен,

Небо вращается медленным смерчем,

Походя топит нас в звездной воронке.

Ветер-бродяга, тот будет попроще -

Рано улегся, уснул без печали,

Тысячемачтовый парусник рощи

В бухте межхолмия прочно зачалив.

Тише, спокойнее, глубже дыхание,

Медленней пульс уходящего дня...

Скоро из тьмы по словечку выманивать

Ночка глухая начнет для меня.

*

В затихшем доме погаси огни,

А с ними слух и зренье обесточь,

С уснувшим миром связи разомкни

И жди, пока проговорится ночь.

Готовится к атаке немота,

Но ты свои окопы удержи,

Пока дрожит и бьется темнота,

Творя и растворяя миражи.

*

Знакомы давно, но привычны не стали

Причуды капризного сна-недотроги.

Вот что-то заснились холодные дали,

Морозные ночи, глухие дороги,

А в тихой тоске заполуночных бдений

Обуженный мир мне становится тесен,

И шепот его населивших видений

Беззвучен, но внятен и не бессловесен,

А ритм ожиданья, предгрезья, замедлен,

Тягуч, ни с какими часами не сверен,

И время пускается мертвые петли

Накручивать в слабо подсвеченной сфере,

Как гонщик над замершей, смолкшей ареной,

- Но ахнуть в любое мгновенье готовой -

В витках до поры безобидно крутого,

Нестрашного, ненастоящего крена.

*

Не дышит полночь грозной вестью,

И нам привычные давно

Зодиакальные созвездья

Просты, как фишки домино.

Давно мы в знаменья не верим,

Не придаем значенья снам,

Ни обретенья, ни потери

Ничто не напророчит нам,

Ее настороженным судьбой

Ночей беспечных старожилам…

А вдруг она уже сложила,

Как сокол, крылья над тобой?

*

Не майски что-то сквознячок колюч,

А ночка, мастерица на все руки,

Все подсылает запахи и звуки,

Чтоб подобрать ко мне о двух бородках ключ,

Беззвучную во тьме заводит речь,

Чтоб исподволь, баюкая, разнежить,

А мигом оживающую нежить

На подходящий случай приберечь

И не под многоярусным накатом

Покоя и тепла застать меня,

А грозными, как дым не без огня,

Как благовест, сменившийся набатом,

Виденьями из братии полночной

В кольцо глухой осады заключить

И это войско, выбрав час урочный,

На приступ всполошить и ополчить...

Но вот и стало за окном синей,

Покинув ночи темную обитель,

Я буду помнить целый день о ней-

В ее пещерах слишком давний житель

И в страшном сне лишь искушенный зритель,

Приведенный в театр цветных теней.

*

За окошком, в темноту распахнутым,

Дальняя, неслышная гроза.

Костерок потух, но слабо пахнет дым,

С вечера слепивший нам глаза.

Тучи! С их ордою многотысячной

Звездный свет не справится никак,

Но зарницей выхвачен и высвечен,

Как резцом бледнозеленым высечен

Горизонта мраморного мрак.

Зло трепещут ночи крылья черные,

Но немые сполохи огня,

Темноте угрюмой непокорные,

Все горят, волнуя и маня,

Все тревожат, как призыв непонятый,

И бессонным трудно не прочесть

В быстром свете, пролетевшем по небу,

О беде полуночную весть.

*

В копилку облака век, как скользнул

Солнца каленый пятак.

Давно пора бы явиться сну,

Да вот не грядет никак.

С кронами в стену слились стволы,

И как-будто чья-то рука

Колышет над ними ласковой мглы

Соболиные сорока...

И день наступивший решить не помог -

Во сне или наяву

Под утро из этих вот самых строк

Выдергивал я канву.

ОСЕННЯЯ БЕССОННИЦА

Слишком рано я лег, у соседских домов

Не утих подгулявших парней говорок.

Уплощая валы недалеких холмов,

Надвигается мрака тяжелый каток.

Чуток слух в темноте, только что на слуху -

Голошенье лугов по увядшей траве?

Голошенье лесов по опавшей листве?

Слабый шершень, в застрехе сосущий труху,

Зашуршал потихоньку, и снова молчок.

Что ж такое в груди - ни толчок, ни укол.

И о чем там стрекочет за печкой сверчок?

Не пора ли, приятель, в затон, на прикол?

То ли правда в сенях половица скрипит,

То ли чудится по заполночной поре...

Я ль от птичьего пенья под стогом в степи

Просыпался, бывало, на ясной заре?

Я ли это по галечной длинной гряде,

Где нас к озеру вывел кедровый урман,

Из намокшей палатки к зеркальной воде

Выходил поутру в золоченый туман?

Замечаю, вернее заметил давно -

Стала осень сильнее томить, чем весна,

Вот и слушай, как ветка стучится в окно,

И лежи, позабыв, чего хочешь от сна...

Слишком рано я лег, а уж скоро пора -

Не жалея охрипших своих голосов,

В тишине загорланят по темным дворам

Петухи, заведенные на пять часов.

*

Не слишком ли, ночка, тобою запрошено?

Не падали цены такому товарцу,

А все ж, по-хорошему, было б положено

На каждую меру накинуть по гарнцу.

Безлюдья с безмолвьями те ли, что были?

Чего от тебя не случалось выслушивать,

До серого света бессонья ли, сны ли

Из хрустов и вздохов твоих вышелушивать.

Поплачься, пожалуйся - в хлопотах с вечера,

Давнишнюю затерть новить-лицевать,

Кому забытье акварелью подцвечивать,

Кому черно-белый кошмар глянцевать.

Тусклее и тоньше заката полоска.

Что есть, чего нету, пойди различи

При отблесках звездочек ярого воску,

Вчастую закапавших с черной свечи.

Небес замерцавших раскрывшийся складень

Мыс долу разглядывать приглашены -

Оставим же все, что надломлено за день,

Срастаться в покойном лубке тишины.

*

НОЯБРЬСКАЯ ХАНДРА

За окошком тьма во всю старается,

Давит, гасит редкие огни,

А они не гаснут, упираются,

Им ведь тоже трудно умирается,

И, глядишь, в густеющей тени

Что-то вспыхнет бликом угасающим,

Будто сняли со свечи нагар,

Будто угли в горне остывающем

Шевельнул ленивый кочегар.

Тонет в облаках луна отечная,

Заплывает мутное пятно...

Нету важных дел, остались срочные,

Нет заглавных букв, остались строчные,

Цельное, простое, не побочное,

Главное - да было ли оно?

Не заметишь в бедах навалившихся

- И кого ты этим огорчишь? -

Как разочарованный, озлившийся,

Словно крыша из реки разлившейся,

Из текучей жизни заторчишь...

А пока - не то чтоб беды-пагубы,

Просто время ускоряет бег...

На сердце тоску и горечь на губы

Сеет дождь, медлительный, как снег...

БОЛЬНИЦА

Наконец-то в ночь отчалил дом

По метельным волнам голубым.

За туманным прячутся стеклом

Сновидений черные кубы.

В сумеречных, шепчущих мирах

Заждались полуночных гостей.

Затаился слабый, хрупкий страх

В зеркалах наклонных плоскостей,

У скрещений кафельных дорог,

В абрисах полузнакомых лиц,

В отзвуке шагов незримых ног,

В медленном полете странных птиц,

В глубине холодных пропастей,

В белизне нетронутых снегов,

В шелесте непонятых вестей

И в сплетеньи сомкнутых кругов.

То за жгучей пепельной пургой

Брезжит свет, и дымен, и багров,

То уходит в воду под ногой

Зыбкий торф плавучих островов.

Вдруг - сверканье стали ножевой

И толпа, где все на одного,

Вдруг над лунным лесом волчий вой,

Вдруг - тоннель, и ветер из него...

Все же - наяву или во сне

Льется в двери липкой тьмы мазут,

И по шевелящейся стене

Трещины змеиные ползут?

Чудится, иль вправду вижу я,

Что из мрака за окном двойным,

Челюстями мокрыми жуя,

Кто-то смотрит глазом теменным?

Семь сонетов

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

-Уймись, пророк! В чертогах голубых

Нам не живать. Средь нас своим явленьем

Не более ты вызвал удивленья,

Чем невидимка в городе слепых.

Уйди, как тень, свернув свой ветхий свиток -

Блеск истины нас вдаль не позовет,

Расплющен для сусальных позолот

Ее когда-то полновесный слиток.

Не уверяй и Богом не клянись,

В предел, тобой оставленный, вернись,

Что толпы за тобой не потекут,

Порадуйся, не то другим в науку

На отсеченье отданную руку

Того гляди и вправду отсекут.

ПЛАЧ ЖРЕЦА

Зерно сгорело, пролито вино,

Разбиты драгоценные сосуды.

Сокровище, лежавшее под спудом,

Безумною рукой расточено.

Расхитившему было не дано

Ни отличить стекло от изумруда,

Ни серебро литое от полуды,

Ни от парчи дерюгу и рядно.

Спасенное уместится в котомке.

Пусть избежал я казни и оков -

В каком из мной провидимых веков

Придут сюда бесстрастные потомки

И что они, разворошив обломки,

Из обгорелых сложат черепков?

ИНТУИЦИЯ

В упругой душной мгле, где свет и голос вязнут,

И режущий туман стоцветной темнотой

Скрывает все и вся, где сон однообразный

Безмыслием немым царит в душе пустой,

В расцепленных кругах замедленных движений,

Не сомкнутых в спираль, за призрачной игрой

Неровной череды слияний, расторжений

Проступит невзначай неуловимый строй,

Всплывая музыкой над гулом мирозданья,

Венчая чаянья пророков и предтеч,

И молнией прямой из высей надсознанья

Падет простая мысль, как острый светлый меч,

Чтоб, путы разрубив, последнего незнанья

Покров с кристальной истины совлечь.

СОН

Казалось мне, я знал, куда иду,

Хотя была дорога незнакома,

Дразнящим предвкушением влекомый,

У смутного желанья в поводу.

Я помнил - прозвучал далекий зов,

Отдавшись слабо в стенах безоконных,

В тяжелых круглых каменных колоннах

Ослепших, отвернувшихся домов.

Волдырчатой брусчаткой мостовых

Невидимые цокали копыта,

Дробился рябью в водах неживых

Дрожащих отражений строй размытый,

И холодно дышал угрозой скрытой

Безмолвный сумрак улиц боковых.

ПАМЯТЬ

Тропою, пропадающей во мраке,

Где не видать и зрячему ни зги,

Немыслимым чутьем слепой собаки

Направит вдруг уверенно шаги,

Закинет снова частую мережу

И вытащит из непроглядной тьмы

То давнее, что б так желали мы -

Пусть не забыть - хоть вспоминать пореже,

И, повторив, что от других в отличье,

Погрязших в лицемерье и двуличье,

Она одна во спасенье не лжет

И обликов не прячет под обличья,

Над грудой шевелящейся добычи,

Хихикая, свой магний подожжет...

УБЕЖИЩЕ

Безбольно скрыла омуты и мели

Спокойствия неслыханного гладь.

Зачем здесь помнить, сколько дней в неделе,

Зачем здесь имя собственное знать?

Ни выдернуть себя из этих ножен,

Ни шевельнуться просто - воли нет,

Весь сонный быт, как медленный балет,

На музыку беззвучную положен,

И мы, ее отдавшись странной власти,

Не ищем больше от добра добра,

Не отличаем завтра от вчера,

Не разделяем целое на части,

Пока на ощупь нам шлифуют счастье

Хрустальных дел слепые мастера.

СМЕНА НАСТРОЕНИЯ

Рукой холодной обнажает вдруг

Зерно разуверенья в пылкой вере

И в найденном грядущую потерю

Тоски внезапной давящий недуг.

Но что-то размыкает мрачный круг

И не дает торжествовать химере -

В глухой стене открывшиеся двери?

В постылом шуме верный чистый звук?

Прочтется снова складно жизни проза,

И выдернется давняя заноза

Обдуманно обидных чьих-то слов,

И с ощущеньем сброшенных оков

Все закипит, как в жарком тигле бронза

Отбухавших свое колоколов.

* * *

Верлибры

Нормальные люди

все о двух головах.

Хлопаешь глазами,

разеваешь рот,

кажется - это все, что есть.

Но на стебельке спинного мозга

невидимая мягкая почка

развивается в серый орешек

с твердой скорлупкой,

и как-нибудь лунной ночью

старая отваливается бесследно.

Это бывает пять

или шесть раз в жизни,

и каждый раз

вы просыпаетесь другим человеком -

проследите.

*

Настоящие богачки

могут себе позволить

щеголять в стразах,

поскольку все знают,

что у них полно бриллиантов.

По той же причине

не боятся говорить банальности

очень умные люди.

*

СОРОК ЛЕТ

Нынче осеннее равноденствие.

В ноль часов с минутами

солнце ушло в Южное полушарие,

оставив тебя в Северном.

Что ж, привыкай,

пробуй получить свое

от осени и зимы.

МНЕ ПРИСНИЛОСЬ

I

Песочные часы на сто лет.

Они стояли вместо фонтана у ратуши.

Весь город собрался взглянуть,

Как провалится последняя песчинка

Из тех, что сыпались целый век.

И она провалилась.

Часы сообща перевернули,

Постояли и разошлись.

Я понимал - это сон,

Но все же подумал:

Почему никто не разбил

Этих часов за сто лет?

II

Кто-то гадает по моей руке,

обрывая пальцы,

как лепестки у ромашки -

"Любит - не любит".

Проснувшись, я понял,

почему никогда не гадал на ромашках.

*

Неправда, что жизнь коротка.

Когда я вспоминаю,

сколько одни успели создать

и - особенно -

сколько другие успели разрушить,

хотя жили не дольше прочих,

я понимаю: люди живут долго.

И все же:

странно и зябко читать,

что пишут о смерти давно умершие,

успевшие прочно обжить

кто смерть, кто бессмертье.

Их вялый интерес к предмету

с годами крепчает.

Но смерть еще долго остается пьесой,

разыгрываемой другими.

И вдруг замечаешь -

ты больше не зритель,

ты стоишь за кулисой,

занавес поднят.

Скоро твой выход.

СПЛОШНЫЕ ЗАГАДКИ

Толстая взрослая крыса

пролезает сквозь дырку

в бетонной стене

диаметром в пятак.

Как - неизвестно.

Толстую взрослую крысу

глотает юный удавчик

диаметром в пятак.

Как - неизвестно.

Крыс на земле

примерно столько же,

сколько людей.

Когда равновесие кончится

и в какую сторону сдвинется -

неизвестно.

*

Хотите знать, что такое математика?

Возьмите эллипс

и утяните одним концом в бесконечность.

Получите параболу.

Протяните через бесконечность

и вытащите с другой стороны.

Получите гиперболу.

Теперь скажите мне,

что такое поэзия?

КИБЕРНЕТИКУ

Любой язык,

все, что было и будет сказано,

можно рассыпать -

на тире и точки,

на нули и единицы.

Может быть, поэтому

что-то кончается там,

где начинаются слова?

ПОЭТ

Его вызвали и сказали:

- Нужны крупнопанельные стихи

На очень важную тему.

Вот типовой проект.

Он написал и принес.

Ему сказали:

-Новые указания.

Нужны стихи посложнее,

На интегральных схемах,

Антиударные,

Влагопылегазонепроницаемые,

Крысоустойчивые,

Изготовленные квадратно-гнездовым способом.

Он написал и принес.

Ему сказали:

- Обстоятельства изменились.

Нужны стихи понежнее,

С ароматом гвоздики,

На натуральном сиропе,

В аэрозольной упаковке.

Он написал и принес.

НЕАППЕТИТНОЕ

Надоевшим мышам

Скармливают муку

С подмешанным цементом.

В кишках цемент схватывается,

И мыши расползаются

Умирать ужасной смертью...

Есть духовная пища,

Оказывающая похожее действие

На неразборчивые мозги,

Но только без фатального

- То-есть с фатальным, но без летального -

Исхода.

Или вот опять же -

Свиньи не умеют плеваться.

Попавшее в пасть они проглотят,

Даже если это толченое стекло

Или их собственное дерьмо -

И переварят.

Или не переварят.

*

Настолько типичная степь,

что эти бледные метелки

просто обязаны быть ковылем.

А я до сих пор

считал его абстракцией,

литературным растением,

как французский дрок

или английский вереск.

А пустые птичьи гнезда,

катящиеся на ребре,

разумеется, перекати-поле.

Здесь и вспоминаются вещи-образы:

зеркало, маятник,

и в голову приходят

вялые, ломкие мысли,

дактилически выцветающие

на третьем слоге,

но странно устойчивые,

как целлулоидный шарик

на кончике оплывающей

фонтанной струйки -

о символической, слоновьей старости

сморщинами до кости,

о том, что все проще и хуже,

Чем кажется поначалу...

Здесь слишком пусто и сухо,

я рад, что улетаю отсюда.

Очень сухо.

Дробное шуршанье серых березовых листиков,

ломкая белесая травка, лысеющие бугорки и кочки.

Но третий день роса погуще,

и между высохшими дочерна стебельками молочая,

среди недоросшего, стелющегося клевера

стала пробиваться тонкая травка.

Вспоминаю -

тоскливую донецкую степь,

где говорят “терриконник”,

как в других местах “березняк”,

балки, по дну которых не течет и ручейка,

пыльную мглу, солоноватую воду колодцев,

бледное, но знойное, потное солнце.

Вспоминаю -

щекочущие, хриплые имена:

Кяхта, Урга, отдающие пылью и зноем,

и вдруг - холодным бесснежьем, кизячным дымом.

Вспоминаю -

вчерашних солдат на путях,

разгружавших лопатами в жаркий полдень

платформу с угольной крошкой.

Они и сами были черны, как уголь.

А здесь под горою родник и речка,

и за ней на огромном лугу

далекие призрачные фонтаны

дождевальных установок.

Нечего киснуть.

*

В детстве я долго думал,

что случаются дни,

когда солнце не всходит.

Вот и сейчас такие же

ровно-серые низкие тучи,

и птицы в северном ветре,

вывернувшем тополя наизнанку,

стоят, как рыбы в сильном теченьи.

Может, ждут, как и я,

не принесет ли ветер

кусочек голубого неба.

*

Давно не паханный выгон

весь в голубиных яичках

новорожденных шампиньонов.

Куча селитры, забытая у дороги,

расползается по траве жгучими языками.

Шелковистой холодной утренней пылью

ведет к недалекой опушке

тощую сивую клячу

хромой живодер.

Младшему сыну

обещаны новые бабки.

КОКТЕБЕЛЬ

Ветер крючит стручки акаций

над шевелящейся пеной.

Море пересыпает

в холодных горстях амулеты.

Горбатые силуэты

кривоклювых крикливых чаек

всходят и опадают

по укачивающим спиралям.

Горы, уставшие за день

вгрызаться в синее серым,

напряженной чертою стынут

в кизиловом сусле заката.

“ЖИВАЯ РЫБА”

Спущенный пруд,

как вытекший глаз.

Жидкомясый костлявый карп

со склерозно-розовой чешуей

бьется в сачке.

Говорят, золотые рыбки

в аквариумах океанских судов

страдают морской болезнью,

как люди.

А карпы

в тряской голубой водовозке?

*

Для тех, кто видел

и непрочь вспомнить -

три цвета льна:

самый зеленый -

стебли перед цветением,

самый голубой - цветы,

самый золотой -

оброненный сноп на дороге.

*

Дорога шла на север,

вдоль большого канала.

Мы догоняли баржу-самоходку,

игрушечный черно-белый кораблик,

груженый, как показалось,

мотками пушистой шерсти

нежносеребристого цвета.

Мохейр? Бэби-орлон?

Поровнялись и разглядели:

колючая проволока в бобинах,

тонн, на глазок, полтораста.

НАТЮРМОРТЫ

Огромные сырые ломти тыквы

В лохмотьях оранжевого мяса,

Легкие, как пух, пустые вилки

Ранней капусты

С длинными, для весу, кочерыжками,

Шелестящие, шелушащиеся сеточки

С мелкими подсохшими луковками

И слабые пучки зеленого лука,

Как новорожденные осьминоги,

Рядом с разварными мозгами

Цветной капусты.

А через дорогу - пласты, брусья

Смороженной под прессом

Глазастой красноперой рыбки,

Оттаивающие, слоящиеся

В оцинкованных лотках,

Плоские крапчато-желтые утиные тушки,

А куриные - розовые, налитые,

В тугом морозном целофане,

Толстые, оплывшие жгуты фарша,

Жирные красно-белые запятые

Говяжьей грудинки,

Лиловые почки, похожие

На чуть недозрелые баклажаны -

И темный, тяжелый, праздный,

С зеркальным лезвием

Топор,

Врубленный углом

В углубленье колоды.

*

Нельзя дважды

войти в одну и ту же реку.

Нельзя дважды

открыть одну и ту же книгу.

Даже открыв ее единственный раз,

закрываешь уже другую.

Знакомишься с одной женщиной,

влюбляешься в другую,

женишься на третьей,

разводишься с четвертой...

Переживаешь одно,

вспоминаешь другое,

забываешь третье...

Все это верно.

Но вчера умер мальчик,

тот самый мальчик,

Что родился полвека назад.

*

Я определял по журнальной анкете

Свой "интеллектуальный возраст".

Вопрос был один:

Назовите ваш любимый цвет.

Я назвал про себя - серый,

И заглянул в таблицу.

Там стояло:"Девяносто лет".

Но я помню себя с трех лет

И все время люблю серый цвет.

ИЗ РАЗГОВОРА В КОРИДОРЕ

- Оставим пока нейтронную бомбу.

Все виды ручного оружия,

все орудия казни,

все способы пыток и инструменты для них

были изобретены и испытаны кем-то впервые.

Рождались, так сказать, в творческих муках.

Кто-то первым догадался

повесить человека за шею,

а еще кто-то - повесить за ноги.

Когда-то палачи знали анатомию

лучше врачей.

Посадить человека на кол так,

чтобы кол вышел из-под лопатки,

а человек прожил еще двое суток -

согласитесь, это надо уметь.

Однако история знает случаи

- немногочисленные, к сожалению -

когда создания такого рода

испытывали на создателе.

Император Гелиогабал

любил жарить людей заживо в медной печи,

имевшей форму быка.

Изваявший быка попал в него первым.

Сам Гелиогабал - отметим с удовлетворением -

не дожил до восемнадцати лет.

Шейные позвонки доктора Гильотена,

как показала проверка,

отделялись друг от друга

с той же легкостью,

что и у прочих французов.

Так кто, вы сказали, изобрел нейтронную бомбу?

Портреты

I

Был непрочь закусить - если попотчуют,

и выпить - если поднесут.

Всегда соглашался на роль мышки,

если видел, что дед, бабка, внучка, Жучка и кошка

взялись за достаточно крупную репку.

Любил срезать углы, твердо зная,

что самая длинная гипотенуза

короче двух самых коротких катетов.

Прежде чем начинать говорить,

подолгу молчал, пошевеливая губами,

как-будто отмыкал хитро запертый внутренний сейф,

откуда начинал доставать по одной

тусклые, странно веские фразы.

Однако в сильном раздражении

у него выговаривались слова,

которые надо бы не произносить,

а выплевывать по одному

через длинную бамбуковую трубку.

Умудрялся смотреть сверху вниз

и исподлобья одновременно.

Не то чтобы был высокого мнения о себе,

просто низкого - о других.

Когда, наконец, он далеко уехал,

сменив хлопотную должность на хлебную,

его быстро забыли

каким-то полным, пыльным, чердачным забвеньем.

Все, кроме меня.

II

Выглядит безобидней,

чем перелом позвоночника

на рентгеновском снимке.

Бледное лицо в желтоватых пятнах

напоминает протекший потолок.

Лоб, клиньями наступая на шевелюру,

уже высадил десант на макушке.

Ходит, как другие ползают по-пластунски.

Но что-то заставляет предположить,

что при случае он, как морская звезда,

может вывернуться наизнанку

и переварит вас, не глотая.

В двери никогда не звонит, а стучит,

экономя электричество.

Торгуясь при обмене, указывал :

- На моем доме есть почтовый ящик,

а на вашем - нет!

Мастер спрашивать -

не знаю ли я,

где купить две тонны махорочной пыли?

Машина не хуже,чем у соседа.

Квартира, как у людей.

Отпечатки пальцев, как у всех.

III

Был так широк и массивен,

что в толпе оставлял след,

не сразу зараставший, вроде полосы,

так странно долго не пропадающей

на морской поверхности за прошедшим судном.

Если на вопрос можно было ответить "да" или "нет",

то так и отвечал,

а поэтому слыл большим грубияном.

Учил нас разглядывать женщин,

вполне мог бы издать "Примерный план осмотра",

начиная с рук и щиколоток.

Очень любил слово "товар",

употребляя его

в разнообразнейших смыслах и контекстах.

Во всех любовных приключениях

стремился - и чаще всего успешно -

к соблюдению трех классических единств:

времени, места и действия.

Основой его патриотизма

была уверенность в том,

что люди в разных странах,

говоря на разных языках,

матерятся тем не менее по-русски.

Самые грязные сплетни

выдавал с беззаботностью птички,

какающей на шляпы.

Стеснялся единственного - своей фамилии,

неожиданной и неблагозвучной, как воровская кличка,

но так ее и не сменил.

В газету написал единственный раз в жизни,

поинтересовался, уплачиваются ли алименты

из вознаграждений за открытие

месторождений полезных ископаемых,

и получил подробный ответ

на четвертой странице.

IV

Не стар, но праотечески важен и ласков.

Говорит, как теледиктор,

глядя прямо в глаза,

с интимной, интригующей расстановочкой

("А теперь...мы приглашаем к экрану...

самых маленьких").

Столкновения опасны,

И он строит свою жизнь,

как шоссе с раздельными полосами,

ни с кем не пересекаясь на одном уровне,

а если вы ему нужны,

долго кружит, как по "клеверному листу",

в сложным пируэтах

и, получив свое,

вдруг улетает по касательной

в неожиданном направлении.

Любит анализировать.

Чужая мысль, развинченная на детали,

отмокает в масле его красноречия

и как бы покрывается новым глянцем.

На всем ходу разогнавшегося спора

любит описать вокруг собеседника

насмешливый тематический круг,

как "Наутилус" вокруг фрегата,

и погрузиться...

Ему подошла бы маленькая,

простительная слабость.

Галстук бантом?

Халат с кистями?

Пожалуй...

V

Что я знал о нем до?

Он виртуозно прикуривал.

В темном коридоре

спичка вспыхивала

в китайском фонарике

кругло сомкнутых ладоней,

просвечивающих розовым,

как свечка-шарик,

как фитилек в пустой ананасной кожуре

на плоском блюде,

выложенном душистыми желтыми ломтями.

Говоря о женщинах,

он употреблял латинизмы

“курва” и “лярва”,

и еще одно русское слово.

Да, выражение лица,

которому, наверное, где-то учат,

этому - и ничему больше.

Оно сразу ставит вас на место

и лишает малейших шансов.

Что я узнал о нем после?

Он удачливо рыбачил

и в настроение угощал сослуживцев

вяленой рыбкой под холодную водку,

и постоянно носил с собою их подарок -

красного сафьяна пропуск

с золотым тиснением на обложке

“В пивную и в парную”,

а внутри честь-честью печати и фото.

Другие помнят о нем и другое,

а я - только это.

Memento mori

Умирать очень трудно,

но это единственное,

что всем в конце концов удается…

Его вынесли из палаты утром

в коридорный тупик, за ширму,

как сестра, принимая смену,

выставляет из холодильника

продукты на выброс.

И он пролежал до обеда

один,

пугая клекочущим хрипом

и медно-зеленым лицом

любопытных.

Хрипение замерло трижды.

Он очень старался.

С каждым разом

получалось все лучше и лучше.

С четвертой попытки он умер.

*

Верхолаз падал молча.

А, может, и крикнул, сорвавшись,

но за ветром внизу не слыхали

и обернулись

лишь на тяжелый удар.

Кто-то бросился поднимать,

но отпрянул:

тело тянулось и провисало,

как резина.

Он лежал на спине,

и с лица, потрескавшегося,

как сухая сиреневая глина,

открытые целые глаза

в кровавой пленке

смотрели прямо вверх,

вдоль стометровой трубы.

*

Он мог бы вскочить со стула,

мог бы просто с него упасть,

но не успел ни того, ни другого...

При маленьком морге нет санитаров,

Мы должны сделать это сами...

На стеллажах бесцветные препараты:

стенка кишки, изрешеченная язвами;

развернутое бледное сердце

в угольных лохмотьях

лопнувшей аневризмы;

гладкий купол черепной коробки

с чуть заметной трещинкой-“автотравма”.

Нержавейка, эмаль и кафель.

В углу коричневая кукла

в заскорузлой пеленке -

мертворожденный ребенок.

Рядом что-то под клеенкой

топорщится странными углами

(”С-под электрички. Ничей.

Лежит с субботы.”)

Облезлая каталка,

деревянная плашка

с вырубленным краем,

промореннаяв марганцовке -

положить под затылок,

бинтик - спутать

деревянеющие запястья.

Дверь захлопывается,

Урчит компрессор.

Прощай.

*

Голову поддержали.

Он попытался

рывком подняться -

безнадежно,

как выпрыгивает из воды

упавшая капля.

Медленно закрыл глаза,

словно зарывая их

в сухую морщинистую кожу,

и откинулся навзничь.

Налетал удушливый дым,

будто пристанционный проулок

топили по-черному.

На щеках осунувшихся сугробов

щетиной проступала гарь,

сыпал, как перхоть с ворота,

желтый скользкий снег.

Кто-то первым снял шапку...

*

В этой толстой залистанной книге

про убийства все по науке.

Человека можно:

сжечь,

утопить,

удушить,

зарезать,

взорвать,

отравить,

застрелить,

заморозить,

поразить током,

уморить голодом,

раздавить тяжестью,

убить тупым орудием,

облить едкой жидкостью

и, наконец, столкнуть с высоты.

Каждым из этих способов

человек может убить себя сам.

И убивает.

Но запомните:

удушение руками -

всегда несомненное убийство.

Говорят, Цветаева повесилась.

Не верьте. Поименно можно назвать людей,

чьи пальцы сошлись у нее на горле.

Гумилева расстреляли,

Мандельштама уморили голодом и холодом.

Это известно.

Говорят, Пастернак умер в своей постели.

Ложь.

Дымящейся словесной кислотой

плеснули ему в лицо.

Он помучился и умер.

Говорят, покончил с собой Есенин.

Неправда.

Его подвели к обрыву и столкнули.

Маяковского убил выстрел сквозь зеркало.

Ахматова...

Нет яда, не испробованного на ней.

Нет способа,

которым бы не пытались ее прикончить.

И убили.

Блок и Твардовский умерли сами?

Расскажите кому-нибудь другому.

*

Каникулы, все нараспашку,

в школе ремонт.

Мы вытащили его и усадили

в пустой учительской на диван,

нога на ногу, руку на валик,

в зубах папироса,

в свободной небрежной позе,

с улыбкой в тридцать два зуба.

Нам было ужасно смешно.

И он был такой безобидный,

Хоть и не пластиковый, настоящий.

Уже скоро, в студентах,

кое-кому придется халтурить,

превращая трупы в скелеты

в учебных целях.

Процедура...

Но платят прилично.

А недавно в приемной клинического светила

я увидел на столе детский череп

в качестве пресс-папье...

Я ушел и занялся

самолеченьем.

*

Неправда, что жизнь коротка.

Когда я вспоминаю,

сколько одни успели создать

и - особенно -

сколько другие успели разрушить,

хотя жили не дольше прочих,

я понимаю: люди живут долго.

И все же:

странно и зябко читать,

что пишут о смерти давно умершие,

успевшие прочно обжить

кто смерть, кто бессмертье.

Их вялый интерес к предмету

с годами крепчает.

Но смерть еще долго остается пьесой,

разыгрываемой другими.

И вдруг замечаешь -

ты больше не зритель,

ты стоишь за кулисой,

занавес поднят.

Скоро твой выход.

*

Если за что-то платишь жизнью,

иногда дают сдачу посмертной славой,

хотя вполне могли бы

просто взять с тебя подешевле.

ПОДРАЖАНИЕ ЯПОНСКОМУ

Холодный дождь сечет справа -

ветер на мосту

всегда дует вдоль реки.

*

Плоский светлый пузырь воздуха

под тонким льдом

замерзающей лужи.

*

Оттепель. Голуби перепархивают

через рубчатый след грузовика в снегу,

залитый талой водой.

*

Вишня бела.

Из десяти цветов завяжется один.

Из десяти завязей девять опадут.

*

Май был юней июня.

Пух одуванчиков

сменился тополиным.

*

Прохладное утро.

Жаворонки

висят совсем низко.

*

Сто воробьев опустились на куст

и зачирикали дружно и звучно,

как один соловей.

*

Сильный ветер.

На опушке сумрачные елки

трясут юбками, как Карменситы.

*

Резкое, нервное карканье -

пара чадолюбивых ворон

пасет в траве птенца.

*

Ветер ловит свой хвост,

Как дворняжка, крутясь

Над пересохшим песком.

*

Восемь аистов над заливным лугом

плывут сквозь тучу ласточек,

мечущихся перед грозой.

*

Сразу три

журавлиных клина.

Скоро Покров.

*

Тетерка, уводя от гнезда,

вспархивала четырежды.

Но вот оно, гнездо.

*

На рассвете через дорогу

молниеносной рыжей синусоидой лиса

с темным от росы мехом.

*

Альбатрос, коснувшись воды, взлетает.

Хвостик скатика свисает из его клюва,

как мышиный у кошки.

*

В саду пионы

шести цветов.

Пахнут только бледнорозовые.

*

Корявый дубок еще зелен,

но лесник на черной коре

оставил свежий затес.

*

Очень сухая осень.

Взлетевший голубь взметнул

целый ворох кленовых листьев.

Оранжевый ящик

Стихи последних лет

Давно перекрыто шоссе на Ваграм,

и, ежась на ровном ветру вдоль реки,

глядят репортеры десятков программ

в уже нацеленные телевики.

Минута, и стартовый выстрел пошлет

Имперским мостом нумерованный люд

и двинет зависший пока вертолет…

Далек победителя ждущий салют,

но море голов – от вихров до седин –

плывет, и ведущий частит в микрофон…

Одиннадцать тысяч бегут марафон.

Но славную весть не несет ни один.

АЛЬПЫ

Что про эти горы ни изреки,

всё давно сказали – от «а» до «зет»…

Вдоль на диво вышколенной реки

по-пластунски ущельем поезд ползет.

Облака уже пробуют солнце на зуб,

здесь сентябрь не лето, как и у нас,

скоро листья в орлянку просаживать дуб

и береза начнут, но еще не сейчас.

Брызнул дождик, но это был так, фальстарт,

шустрой тучки-выскочки юная прыть.

Где Суворов двигался на Сен-Готард,

чтобы туннель Симплонский не рыть,

теперь гравийных дорожек хруст

да в траве бесстрашных улиток рога.

Виноградник в долине пока не пуст,

в цвету еще долгоиграющий куст,

и розы пахнут, как труп врага…

*

Чем ниже, тем хрупче, серей, ноздреватей, грязнее.

В лохматую нитку завился ручей-недопрядок.

Все мельче провалы до дна, валуны все грузнее.

Оставив в теснине искристый хрустальный порядок,

уже оттеняют сухие моренные гряды

красы белоснежной, мерцанья зеркального бренность…

Ледник – это айсберг, которому нечего прятать.

Душа нараспашку. Цените его откровенность.

ЗИМА В ЛАГУНЕ

По миллиметру в год, а в день до сотки

тонуть в воде, на вид почти болотной…

Куда деваться мраморной красотке,

утопленницки скользкой и холодной?

Все тяжелей держать былую марку,

как в сырости замшелого колодца,

и мышьяком на площади Сан-Марко

с летающими крысами бороться.

И вдруг да Адриатика упрется,

взберется по футштоку до предела?

Глядишь, еще откачивать придется,

дыхание искусственное делать…

ПО МЕРЕДИАНУ

Шпицберген, Гренландия, Северная Аляска.

Анкоридж после бескрайних соленых болот.

В галерее косится спешащий мимо пилот

на афишу эскимосского ансамбля песни и пляски.

Лосось в шести видах, один другого дороже.

Летящие из Тюмени две упакованных фри

перебирают вышивку по оленьей коже,

хоть и знают, что нельзя ничего покупать в «дьюти-фри».

Им предстоит, прожив сорокачасовые сутки,

приземлиться в далекой дали от рных осин,

но они веселы и бодры, считая минутки

до Калифорнии, где жизнь прекрасна, если ты апельсин.

ОТБЫВАЮЩЕМУ С КОЦАМИ

Земля слегка накренилась вбок,

облака пробиты, здесь нет дождя…

Вспомни, как радовался колобок,

от дедушки с бабушкой уходя.

ПЕРЕД ДИСКУССИЕЙ

Забыт ритуал романтической эры,

походные тубы давно не играют.

Прикрытые с воздуха, прут бэтээры

с дороги рокадной к переднему краю.

Десантники – многих наград кавалеры,

и штурмом чего они только ни брали…

Вращают радисты свои кремальеры.

Тот берег пристрелян. Фарватер протрален.

И тихо шуршит, зеленея на фланге,

Бирнамский, с листвой подсыхающей, гай…

Равняй манипулы, когорты, фаланги!

Юстируй прицелы! Стволы прожигай!

ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ СОНЕТ К МАРИИ СТЮАРТ

Вдова в осьмнадцать станет ли альков

держать пустым? И не давала знаков

судьба о том, в чем будет одинаков

с вторым Франциском из Людовиков

почти последний. Больше двух веков

пройдет, и вот - у галлов, не канаков! -

процесс поставят на поток. Однако

сестрицы Лиз обычай был таков:

затачивать крючки для перемёта

и выбирать живцов, чтоб череду

вещдоков - там, соскобов, сдувов, смётов -

не предъявлять высокому суду.

Ты набрала очко. Но на беду

оно же было и у Банкомёта.

*

Так жизнь – театр? Неужто вы серьезно?

От вешалки до виселиц, пардон

за каламбур? И вкупе или розно

актеры мы? Коль в этом есть резон,

то кто ж он, постановщик наших завтра,

включающий судьбу, как светофор -

кому пора? Ах, режиссер и автор…

А, часом, не суфлер и бутафор?

*

Он хорошо понимал, разборчивый Ной,

как это много – каждой твари по паре.

И вот расплодились, чтоб спорить с тобой и со мной

за место под солнцем не только в юдоли земной -

даже спутникам тесно на геостационаре.

Не случилось прижать режим размноженья «нон-стоп»

ни пустыням, ни льдам, ни горам, ни Харибде и Сцилле.

Услышишь, когда попадешь с ковчегом в потоп:

  • Подвинься, блин, дай место чумной бацилле!

*

И подглядеть бы, да нет такой щелки,

не предсказать никакой воржбе,

много ли времени нужно судьбе,

чтоб палисандровой косточкой щелкнуть…

Взгляд, прожигавший зеркал амальгаму,

тихо угас, и в свой час прибрели

разных колод и мастей короли,

похоронили бубновую даму.

В пору гудящих по избам печей,

в стихшем надолго метельном разгуле

полные луны морозных ночей

так высоки, словно солнце в июле.

Крепкий бобыль, одинокий, как перст

понаторевший и в теске, и в строжке,

в тесной, угарной привратной сторожке

ладит из бруса заказанный крест.

Только сдержитесь – судьба вам зачтет -

в сороковины сойдясь на погосте,

не повторяйте «И это пройдет»,

и что лишь гости мы здесь, не гундосьте.

*

Как ты был терпелив и прилежен,

не торопился, ствол поднимая,

приклад в плечо упирал надежно,

на задержанном выдохе спуск нажимая.

Но изведи хоть весь порох мира,

мишени всё остаются целы…

Знать по ночам Хозяин Тира

сбивает мушки твоих прицелов.

*

Что ж, многоцветье многоплодьем

не обернулось. Не потух,

твой столько обещавший дух,

но выбрал тучные угодья,

где сбыться значит сбыть себя,

и, всех от «а» до «я» доя,

зарос невыполотой плотью.

По предвкушении вкусить -

недурно, или недотрогу

потрогать, или оросить

сухую глотку, из вершка

аршинов накромсав умело.

А жизнь как каша из горшка,

в которой проедать дорогу

пришлось – не худший из уделов.

И угль, назначенный пылать,

потлел, да так и не занялся,

а тут как раз нашлась и та,

у коей красота и стать

и наготове нагота,

и вся она тебе подстать

в любви, которой ты занялся.

МАГНИТНАЯ БУРЯ

Ты глянь, что прогнозный транслирует сервер

и выбери нынче таблетки покруче.

Полярным сияньем расцвеченный север

отправил на юг большегрузные тучи.

Последняя сводка с погодного сайта –

такого не знали почти что столетье.

Ван Аллена пояс и слой Хевисайда,

почуяв взбесившийся солнечный ветер,

на сдельщину переключился с поденки,

подняв по тревоге все метео-сети…

Зачем запираться, старик, в туалете?

Зачем осложнять МЧС работенку?

БУКОЛИЧЕСКОЕ

Домик с печкой у речки,

на просеке пасека,

и при случае к празднику –

поросеночек с гречкой.

Ладит баньку сосед,

- здесь зовут его «батя»- ,

уголочки врубил

и пазы конопатит.

Славный клев, и с наживкой

все пучком, и не зря

на побывку с помывкой,

он не рвется из чащи,

принимая почаще

стопаря втихаря…

Он бывалый сезонник

и меня каждым летом

перевозит в сосонник

земляничной порой…

На позициях бывших

спят в окопах заплывших

сотни тысяч скелетов

в лесах за Угрой.

*

Сухо. Выступит глина осевших курганов

из прозрачной, бесплотной волны ковыля,

Заитилье, Закаспий дохнут ураганом,

не дороги тогда запылят, а поля.

А восточней вздымается зримой границей,

в горьком воздухе сизой стеной пелена,

терриконник донецкий под солнцем дымится,

и в глубоких колодцах вода солона.

Время шло и летело то шагом, то порском

по холмам и долам, от станицы к селу,

по горячим степям, уходящим на Корсунь,

вдоль широких оврагов, пробитых в мелу.

Погуляло здесь вволюшку черное лихо

прокатившихся войн, межусобиц и смут.

То разбудят хозяина в мазанке тихой

и за белые руки возьмут, уведут,

то повыгребут хлеб, на твоих же подводах

увезут, заберут и коней, и волов,

и сливались не в месяцы, в долгие годы

ночи длинных ножей и коротких стволов.

Ныне сущее, как и минувшее, минет,

то лишь выживет, что родилось не вчера -

будет степь, будут звезды в бледнеющей сини

догорать, словно искры ночного костра.

*

Дорога нас полоской пыли палевой

вела туда, где в сей сухой годок

июль над речкой бывшею довяливал

горячего копченья городок.

Утих с утра пошаливавший ветер,

швырявшийся горстями воробьев,

заброшенной плотины верхний бьеф

укрыт в листве раскинувшихся ветел.

Теченье, русло, стрежень, водопой -

давно скончались здесь слова речные,

а брод стал где дорогой, где тропой,

что не влажнее, чем поды печные.

Но чем-то живы здешние сады.

Продолжим путь. Проселок все пустеет,

но мы следим - на западе густеет

далекий дым, как знак чужой беды.


КАК Я ЖИЛ

Десять. На катке застрелили из-за забора девушку. Кровавое пятно бледнело после каждой заливки, но было видно, пока каток не растаял.

Двадцать. Лес еще не совсем разминирован, но по грибы хожу. Нашел в березняке сбитый штурмовик Ил-2.

Тридцать. Первый - и на двадцать пять лет последний – раз отбываю из Шереметьева за рубеж. Новый аэровокзал абсолютно пуст. В салоне Ту-104 до Копенгагена нас летит четверо.

Сорок. В пять утра встал четвертым в очереди у мясного. К открытию жена привела сонных дочек. На четверых нам дали полпуда лосятины – по области ведется отстрел сохатых на мясо.

Пятьдесят. В подшефном колхозе коровы в стойлах подвешены на списанных пожарных шлангах. Мы две недели заготовляем веточный корм на плохо замерзшем болоте – вениками кормили зимой скотину до изобретения косы. Из пяти человек в бригаде без ученой степени только один.

Шестьдесят. Мне назначили пенсию, на которую я могу жить четыре дня.

Семьдесят. Город, раньше плоский, как стол, стал сильно пересеченной местностью, из горы в гору. Сажусь в маршрутку даже на один перегон.

Я не застал бурлаков на Волге

Но застал плотогонов.

Я не застал конку.

Но застал извозчиков.

Я не застал немого кино.

Но застал черно-белое.

Я не застал сахарные головы.

Но застал колотый рафинад и щипцы.

Я не застал штофов.

Но застал шкалики.

Я не застал первую мировую войну

.

Но застал вторую.


Что напишет в этих двух колонках мой внук?


ВОЗРАСТНОЕ

Ну, где он, мыслей водопад и действий фейерверк?

Кручу машинный телеграф до «полного вперед»,

себе команды подаю, свищу себя наверх,

но все напрасно – мятый пар турбина не берет.

Слова в строке, и те на все хромают падежи,

и звонкая когда-то «жизнь» скрежещет ржавым «жи».

Где путеводная звезда, где Ариадны нить?

С запалом конь, с заливом стог – ну с чем еще сравнить?

Фундаментальный недотяг, тотальное не то!

На этом финише рывков не делает никто…

Былого соку ни в вершках не жди, ни в корешке,

и хоть больших сюрпризов нет у жизни «на флажке»,

изобретательности, друг, не занимать судьбе.

Везувий Плинию нашла? Подыщет и тебе…

*

У ТЕЛЕВИЗОРА

Вот так и мы. На месте не сидели.

Финтили. Комбинации плели.

А толку чуть – трибуны поредели,

И на табло постылые нули.

Своих же ног все тяжелее бремя,

Сезон был долог, время к ноябрю…

Кончается добавочное время,

А ты опять пасуешь вратарю,

Хоть знаешь - как с судьею ни скандальте,

Как ни канючьте, так уж повелось,

Что выиграть у жизни по пенальти

Покуда никому не удалось.

*

Мир мал и зазубрен – выучен назубок,

а помнишь, как мы читали его с листа?

И жизнь теперь вне тесного круга пуста.

Не стоит пытаться за нитку поднять клубок.

Все же реальность вокруг не совсем застыла,

и способность ее упрощаться, не уплощаясь,

не пропала. Но кто-то заходит с тыла,

из пустоты и мрака бесшумно сгущаясь.

Зима зимой, а жизни дорога тает,

как ладожский лед, и это в такую стужу…

Ровна, как стол, и, как стрела, прямая,

и на ней всё легче принять полынью за лужу.

*

Близок конец сеанса.

В темноте над невидимой дверью

загорелось красное «Выход».

*

Ну вот, ты отвитал свое в облаках.

Разгребут обломки на пустоши, черной от гари,

Соберут искореженный остов в пустом ангаре,

И настанет минута - у тех, кто с твоими грехами

Разбираться пришел, в дрогнувших их руках

Оранжевый ящик заговорит стихами…

* * *

Стихи семидесятых годов.
Стихи восьмидесятых годов.
Циклы разных лет
На югах
Ноктюрны
Семь сонетов
Верлибры
НАТЮРМОРТЫ
Портреты
Memento mori
Подражание японскому
Стихи последних лет
Подняться вверх