Публицистика


БЛИЖНЯЯ РЕТРОСПЕКТИВА


- Да, историю пишут народы!
А подписывают - начальники...
Из разговора двух физиков за прополкой
одуванчиков на газоне перед горкомом КПСС.

Она, история, к несчастью, во многом училась на нас, как учатся же на ком-то начинающие зубодеры и костоправы, и нам пора усваивать эти уроки. Нельзя сказать, что за советское время мы забыли основные общечеловеческие истины. Но настойчивые указания руководства противоречили этим истинам. Прекрасно известно: если временные и стационарные дорожные знаки противоречат друг другу, подчиняться приходится временным. Но сейчас вдруг оказалось, что чем ближе прошлое, тем хуже его помнят. Поэтому мотив, побудивший автора к написанию этой статьи, звучит так: чтобы понять, куда идешь, вспомни, откуда пришел.

Уже два поколения наших людей родились после смерти Сталина, но его эпоха еще не стала окончательно проклятым прошлым. Предлагаю, например, читателям вспомнить, при каких обстоятельствах им приходилось слышать произнесенную в запальчивости фразу "Таких стрелять надо!". В том, что слышать ее приходилось многократно каждому, я нисколько не сомневаюсь. Эта грозная оценка применяется к соседям по двору, гаражу, садовому участку или к товарищам по работе - ну, и зачстую к персонажам, которых мы, скажем так, каждый день видим по телевизору. Тому, кто пожмет, читая это, плечами, напомню, что миллионы наших соотечественников погибли - и очень часто бывали именно расстреляны! - только потому, что имели несчастье вызвать неудовольствие соседей или сослуживцев, чаще всего, возбудив чем-то их мелочную зависть. Были нелюди, которые таким образом погубили десятки ни в чем не повинных своих ближних. И неисчислимые эти жертвы были не просто напрасны, бессмысленны. Еще Бердяев в заметках о Достоевском сказал, что зло не может быть этапом в эволюции добра, что трагический опыт зла никогда не обогащает злодея, а Шаламов, выживший в аду, написал почти то же самое и о жертвах злодеяний. Сталинский террор был чисто разрушительной силой и итоги его - беспримесной катастрофой.

Идеологический догматизм стар, как мир. Догматизм же экономический если и не личное изобретение Сталина, то во всяком случае он сделал для его развития столько, что вкладом всех предшественников смело можно пренебречь. Похоже, что самые тяжелые фугасы замедленного действия, заложенные им в фундамент нашей экономики, начали рваться только сейчас. Тридцать лет работы не за совесть, а за страх сильнейшим образом деформировали психологию всех работающих. Когда источник страха исчез, произошла странная, но сильная реакция - стремление всячески отвести от себя ответственность за любое решение, разровнять ее, растворить в сотнях подписей под десятками документов. Известно - при Сталине это не спасало, а сейчас зачастую спасает, поэтому тонут в болтовне и бумагах дела и инициативы.

Мы по каплям выдавливаем из себя то, что вливалось ведрами. Но выдавливать нужно. Этот процесс не может быть безболезненным. Не надо удивляться, что столь велико как число людей, не приемлющих перемены, так и тех, кто ждет от них слишком многого и, главное, побыстрее. Мы привыкли переоценивать уровень собственной реальной политической грамотности, и сейчас, когда возможностью откровенного высказывания пользуется все большее число наших сограждан, эта иллюзия развеялась, пожалуй, полнее многих других. Мир давно учится на наших трагедиях, пора и нам примкнуть к этому всеобучу. Сперва хочу напомнить кое-что из сравнительно недавнего, не самого тяжелого прошлого.

-Если бы Бонапарт отступал по старой Калужской дороге сейчас, то начал бы помирать с голоду гораздо раньше...

Из разговора двух физиков на уборке картошки под Тарутиным в виду памятника с надписью: "На поле сем Российское воинство, укрепясь, спасло Россию и Европу".

Автор жил тогда в городе науки областного подчинения со стотысячным населением. Каждый его житель перед началом очередного квартала получал отпечатанный в четыре краски большой лист бумаги и несколько небольших одноцветных листочков. Все это нужно было расстричь на совсем уж маленькие лоскутки, которые официально назывались "талон-заказ". По ним полагалось ежемесячно: 1800 граммов мяса, 1200 - колбасы, 400 - масла, 2000 - сахара, пачка чая, два куска мыла или пачка стирального порошка, полкило постного масла, по килограмму крупы и макаронных изделий, два кило муки.

А вот передо мной первое издание БСЭ. Там есть статья "Академический паек", из которой можно узнать, что это "...ежемесячное натуральное пособие, которое выдавалось в тяжелые, в хозяйственном отношении, годы революции (1919-23) работникам науки, литературы и искусства, не могшим...прокормиться своей работой, не отвлекаясь посторонними, ничего общего с их специальностью не имевшими заработками." Паек включал: муки 35 фунтов, крупы 12, мяса 15, рыбы 5, жиров 4, сахара 2 с половиной, кофе полфунта, соли 2, мыла 1 фунт, табака три четверти фунта, спичек 5 коробок. Русский фунт, напомню, 409 грамм.

Жить мы при Брежневе стали лучше в одном отношении - паек выдавался не только ученым, а каждому "едоку" - это полузабытое слово мелькало при обсуждении проблемы распределения по "заказам". Но сказать, что работники науки могли тогда прокормиться "своей работой, не отвлекаясь и т.д." было бы большим преувеличением.

Есть в нашей Калужской области самый дальний от областного центра район. В этом районе - самый дальний от райцентра колхоз. В этом колхозе -самое дальнее от центральной усадьбы отделение, почти уже в Орловской области, точно в том месте, где жили тургеневские Хорь и Калиныч. Из двадцати семи лет на поприще шефской помощи в течение нескольких последних нам приходилось ездить туда - вахтовым способом, на две недели. То-есть это автору, пятидесятилетнему доктору наук, на две недели, а у коллег в расцвете сил этот ежегодный срок часто удваивался, а бывало, и утраивался. И это были не журналистские командировки, не поездки по полям и фермам с председателями и райкомовскими работниками при видеокамере и магнитофоне. Нас использовали только на тех тяжелых, грязных и низкооплачиваемых работах, за которые не брался ни один из сильно поредевших, а потому знающих себе цену деревенских мужиков - заготавливать в замерзшем болоте веточный корм, чистить свинарник, жечь дохлых коров... Единственный раз пришлось автору за все эти годы поработать плечом к плечу с крестьянами мужского пола, когда его подрядили подручным на пилораму и дали в помощь двух спившихся с круга местных механизаторов. Для них это было позорное разжалованье, а для меня - неслыханно престижное занятие, это счастье продолжалось всего три дня.

Оговорюсь сразу - я не роптал и не ропщу. Эти поездки приносили даже некоторое, пусть слабое, облегчение моей совести, исколотой воспоминаниями о почти сорокалетней безбедной, по отечественным меркам, жизни потомственного работника атомной промышленности, начало которой пришлось на период, когда послевоенная деревня пропадала в разоренье и голоде. Больно было отнюдь не за себя, а за так и не поднявшуюся деревню. Равнодушием и рваческим отношением к постылой своей работе и сегодня часто платит молодежь и люди среднего поколения нечерноземной глубинки за те годы, когда мы, горожане, высасывали из нее последние силы и жизнь. Пожилые и старики еще ахают, хлопочут, но их все меньше, а сил нет никаких.

Тяжелейшее впечатление оставалось и от самой нашей работы, которая, будучи для колхоза почти бесплатной, зачастую просто валилась в какую-то черную дыру. Разговор, процитированный в эпиграфе к данному разделу, пришелся на день, когда автору на службе исправно начислили двадцать рублей, а наработал он - документально! - на двадцать копеек. Занимались вторичной переборкой из остатков сильно подмерзшего бурта. Ковыряясь в этой жиже целый день, мы едва набрали по несколько ведер на брата на корм поросятам.

Это, так сказать, вид снизу. А как это выглядело "сбоку"?

В очерке Власа Дорошевича о Ф.И.Шаляпине есть такой эпизод. Первый приезд Шаляпина на гастроли в Италию был встречен местными басами в штыки. Перед началом выступлений в Милане Федора Ивановича посетил в номере ослепительно одетый синьор, представившийся как шеф клаки театра "Ла Скала". Прежде, чем перейти к угрозам, он урезонивал певца, убеждая его отказаться от гастролей, и главный его резон был примерно следующий: - Вы приехали петь в Италию? Неужели вам непонятно возмущение наших звезд? Что сказали бы русские, если бы к ним кто-то попробовал ввозить пшеницу?!

Публика тепло приняла Шаляпина - как мы в брежневские годы принимали импортный хлеб. А он нам обходился подороже, чем Шаляпин итальянцам. И, что грустнее всего, никто в мире этому уже не удивлялся, а просто трезво учитывал, имея с нами дело. Когда Никсон собирался на переговоры в Москву, один влиятельный американский журнал писал, что главный источник уверенности американцев в прочности своей позиции на тяжелых переговорах - оружие, которого в арсенале русских нет -протеиновая бомба. Этого оружия у нас нет до сих пор. Импорт продовольствия пока жизненно необходим и, похоже, будет необходим долго.

Что Сталин разрушил наше сельское хозяйство, мы уже поняли. Но он в одном очень важном отношении разрушил и нашу промышленность. Именно Сталин был инициатором и безоглядным внедрителем пресловутой системы "давай-давай". Брать не умением, а числом - единственное "умение", привитое Сталиным нашей экономике, и если бы только ей.

Хвастовство экономическими достижениями в сталинский период стало нашим национальным хобби. Сейчас мы к нему охладели - и по весьма веским причинам. К дефектам памяти наряду с "провалами", когда человек не помнит того, что было, относятся и "пики" - когда он помнит то, чего не было. У нашей национальной памяти в этом смысле очень пересеченный рельеф, где хватает и того ,и другого.

Чувство собственности - инстинкт, четвертый по силе и значению после инстинкта самосохранения, потребности в пище и либидо. Общество, государство, разумеется, должны обуздывать человеческие инстинкты, это одна из их главных функций. Узда это основной орган управления древнейшим транспортным средством. Шпоры и хлыст служат для того, чтобы погонять, а узда - чтобы сдерживать и управлять. Инстинктивно человек знает, чего он хочет. Разум помогает понять, как этого добиться. Только апеллируя и к инстинктам, и к разуму, общественные институты могут обеспечить такое положение, чтобы, работая для себя, человек вносил и оптимальный вклад в общественное благосостояние.

Если собственность - четвертый инстинкт, то деньги - третье по важности изобретение человечества после огня и колеса. У каждой медали есть обратная сторона. Скажут - деньги губят людей. Губят. Но люди гибнут и под колесами - погибли уже миллионы. И в огне горят - сгорело еще гораздо больше. Однако, люди не перестают этими благами пользоваться,

- Но у них за деньги продается честь, совесть, достоинство, жизнь человеческая!- слышали мы патетические заклинания. Действительно, продаются. Плохо, конечно. У нас, кстати, если и не продавались открыто, то терялись из-за денег сплошь и рядом. Но, заметим, это еще не самое худшее. Продаются, значит, чего-то стоят. Хуже, когда ни то, ни другое, ни третье, ни четвертое ни в грош не ставится. Примеры можно вспомнить, и далеко ходить не придется.

Единственное свойство денег, придающее им смысл - быть всеобщим эквивалентом. У нас при "реальном социализме" оно было практически уничтожено, вот мы и оказались в том анекдотическом положении, когда без денег еще ничего не дают, а за деньги уже ничего не купишь. Наше общество не писало на своем знамени "От каждого по способностям, каждому - по возможности", но действовать приходилось именно так. И длину пути до обеспечения по потребностям можно было наглядно себе представить - если что и известно с абсолютной достоверностью про человеческие потребности, так это их способность совершенно неограниченно возрастать по мере удовлетворения.

Сколько у нас в стране в советское время обращалось различных денег? Некоторые экономисты считают - десятки тысяч, но я думаю, что гораздо больше. Свое лицо, своя покупательная способность были почти у каждого рубля, в зависимости от того, по какой статье он проходил или в чьем кармане находился. И в какой ситуации вынимался из кармана. И в какой местности.

Призывы к сознательности и готовности постоянно жертвовать личными интересами во имя общественных находили чем дальше, тем меньший реальный отклик. Взгляд на оптимальное соотношение между общественной и личной собственностью и его связь с уровнем жизни хорошо иллюстрирует следующая байка, появившаяся в газете одной из не слишком быстро развивающихся стран при обсуждении этого вопроса:

- Если бы у тебя было два дома, что бы ты сделал?

- Один оставил бы себе, а другой отдал государству!

- А если б было две коровы?

- Одну оставил бы себе, другую отдал государству!

- А если б было две курицы?

- Обеих оставил бы себе.

- Почему?!

- У меня есть две курицы...

Моральные стимулы труда нужны. Но материальный остается важнейшим с большим отрывом.

У нас очень много говорили и писали о необходимости творческого подхода к выполнению любой работы. Этот призыв необходимо уточнить. Творческое должно разумно сочетаться с механическим, причем каждому полагается действовать в своей области. Правильно организованная работа состоит в продумывании детального плана - и тут твори сколько хочешь! - с последующим четким выполнением, опирающемся на доведенные до автоматизма эффективные навыки. У чистой мысли и чистого действия разные точки приложения. А мы слишком часто тратили массу изобретательности и нервной энергии на бытовые и организационные мелочи, а в действительно важных вопросах действовали "как всегда", на автопилоте, по инерции.

Сравнение развития общества с быстрым движением транспортных средств - дело привычное для литераторов: "Эх, тройка, птица-тройка!", "Наш паровоз, вперед лети!". Однако прогресс должен ассоциироваться не только с движением, скоростью, ускорением, но и с прокладыванием пути. Поэтому паровоз, движущийся по рельсам - хороший образ. Разовьем его несколько, вспомнив, что любое изменение направления на железной дороге проектируется и прокладывается с очень высокими требованиями к плавности. Повороты "закругляются не по кругу", они сопрягаются с прямолинейными участками по более сложным и плавным "кривым третьего порядка" (дуга окружности - кривая второго порядка). Делается это для того, чтобы на стыке не было не только скачка поперечной скорости, т.е. удара, но и скачка ускорения, который тоже воспринимается как толчок и может сбросить с рельсов. Точно так же нужно дорожить плавностью развития исторического процесса и по возможности избегать крутых виражей, способных выдернуть из-под тебя дорогу. Мы очень любили слово "революция". Но до сих пор так и не полюбили слова "эволюция". А человек был получен из амебы отнюдь не революционным путем. Наша страна перевыполнила вековую норму по революциям, российскому обществу пора начать закономерно и законопослушно эволюционировать.

Живя в очень динамичное время, мы склонны забывать, как на самом деле длинна история цивилизации и какие в ней случались застойные периоды, эволюционные тупики. Вот выразительная цитата из ассирийского эпоса (перевод Н.Гумилева): "Не прошло и двенадцати сотен лет, страна разрослась, расплодились люди. Тысячелетние рейхи с остановившимся временем уже были в действительности. "Не прошло и двенадцати сотен лет..." - оглянуться не успели... Мы-то развиваемся. Этот процесс временами нуждается в ускорении. Сейчас именно такое время. Но пороть горячку или впадать в панику не стоит. И стоит помнить другое высказывание, на сей раз нашего современника, поляка В.Брудзинского:"В борьбе между вчера и сегодня побеждает либо завтра, либо позавчера" "Ученый обогнал свое время", "Художник обогнал свое время" - распространенные комплименты тем, кого время догнало. Увы, это слишком часто происходило после смерти ушедшего в отрыв, и слишком нередко эта смерть вызывалась выстрелом в спину из отставшего времени. А вот "политик обогнал свое время" сказать в похвалу нельзя. Это предупреждение о неполном служебном соответствии. Практический политик всегда должен говорить и делать именно и точно то, что нужно в данный момент. "Вчера было рано, завтра будет поздно" - только исходя из этого нужно выбирать время для сегодняшних решений и лозунгов.

Словосочетание "непроизводственная сфера" стало у нас почти ругательным. А ведь именно непроизводственная сфера в широком смысле слова создает производственную. Каждый, абсолютно каждый из произведенных в обществе материальных предметов сперва возникает до мельчайших деталей в чьих-то головах. И лучше, чем в головах, наяву он не будет. Лучше, чем придумал, не сделаешь. А сам непосредственный процесс изготовления? "Золотые руки" на самом деле - обычные руки, управляемые золотой головой, и больше ничего.

Сегодня многие сравнивают нынешнюю ситуацию с нэпом, и не в пользу нынешней - были не то что нехватки, а полное разорение, разруха, голод и вдруг за пару лет в результате смелого политического решения все стали сыты, обуты и одеты. А сейчас, мол, только богачи, и четверть народа голодает!

У нэпа была железная база - миллионы живых людей, для которых эта новая экономическая политика была в старой, привычной. Им позволили -они взялись за свои незабытые за четыре года дела - производить, торговать, обслуживать. Нынешняя экономическая политика нова для всех нас. Что такое рынок, экономическая самостоятельность, угроза банкротства, у нас на собственном опыте не знал никто. Этого опыта необходимо набираться и, что очень существенно, не следует пренебрегать чужим опытом.

-Мы не шведы! Нам не до бесшумных отбойных молотков!

Из разговора двух физиков на строительстве ускорителя элементарных частиц хозяйственным способом.

Существуют три основных типа отвержения: знаю и не признаю; не знаю и не признаю; знать не хочу и не признаю. В советском подходе к западной жизни мы пользовались почти исключительно третьим из этих принципов. В.Каверин писал: "Умению восхищаться предшествует понимание". Увы, далеко, далеко не всегда. А уж умению возмущаться оно вообще предшествует крайне редко. Исторические перпендикуляры не безопаснее исторических параллелей, и противопоставляя чужой опыт собственному, следует избегать безоглядности.

Правда, наш многолетний "обмен любезностями" с Западом среди прочих ассоциаций вызывает и следующую. В Соединенных Штатах одно время выходил журнал "Maladicta". В нем собирались и переводились ругательства разных стран и народов. Издатель, объясняя свое странное хобби, утверждал, что подлинным основателем цивилизации был человек, впервые обругавший соперника вместо того, чтобы ударить его. Хочется думать, что наш с американцами обмен ругательствами вместо ударов был

первым этапом налаживания цивилизованных отношений, и сейчас мы переходим к следующему.

В нашей прессе сообщения из-за рубежа на экономические темы пестрели словосочетаниями типа "бешеная конкурентная борьба транснациональных монополий". Но конкуренция и монополия - понятия абсолютно взаимоисключающие. Или-или. Больше, чем одна монополия в отрасли - значит, ни одной. Двух-трех компаний уже достаточно для "бешеной конкурентной борьбы". Известна, например, "большая тройка" в американской автопромышленности. Ее хватает для конкурентной борьбы не на жизнь, а на смерть. А при всей нашей декларированной нелюбви к экономическому монополизму нет в мире нации, которая пострадала бы от него больше, чем мы. Нетерпимая ситуация "монопольный поставщик, монопольный подрядчик, единственный продавец" пронизывала нашу экономику сверху донизу и по всем горизонтальным направлениям.

Американцы, те быстро осознали опасность монополизма, и задавили его если и не в зародыше, то достаточно скоро после рождения, приняв эффективное на этот счет законодательство. Укрупнение компаний - слияние и поглощение - происходит там отнюдь не бесконтрольно, и по-настоящему монополизировать рынок не позволено никому. Единственным исключением была Американская телеграфно-телефонная компания, признанная "естественной монополией". Но с постепенным превращением телефонных сетей в компьютерные и у нее появились сильные конкуренты. Наш сегодняшний "дикий капитализм" стремится, естественно, к монополизации. Но, противопоставляя этим стремлениям государственное регулирование, не следует скатываться в другую крайность и искусственно дробить или отчуждать собственность.

О каком бы товаре ни шла речь, произвести его ровно столько, сколько нужно для покрытия платежеспособного спроса, в масштабе страны невозможно. Значит, вариантов всего два и только два: либо излишек, и некуда девать, либо нехватка, и негде взять. Что предпочитает читатель? Если судить по разоблачительному пылу, с которым наши корреспонденты в западных странах периодически освещали такие факты, как уничтожение апельсинов бульдозерами или опрыскивание картошки креозотом, они явно предпочитали нехватку. Не нашедшие сбыта и поэтому подлежащие утилизации как вторсырье, а то и уничтожению излишки совершенно доброкачественных товаров - абсолютно нормальная черта здоровой экономики. Подчеркиваю - гораздо более нормальная, чем уничтожение испорченного, проквашенного, сгнившего. Вот такого в здоровой экономике не должно быть вообще.

Сказанное о продуктах производства относится и к средствам производства. "Четверть мощностей сталелитейной промышленности Англии простаивают!" - бил тревогу советский обозреватель. Англичане почему-то не били. Резервные мощности - не так уж и плохо. Они законсервированы. Они ждут - и, как правило, дожидаются - своего часа. Объявился спрос, сыграли цены, и эти мощности приводятся в действие в считанные дни. Их можно и ремонтировать потихоньку, и реконструировать, не срывая поставок заказчикам. А вот лишние запасы сырья, полуфабрикатов, комплектующих изделий дело там почти неслыханное. А у нас все было наоборот.

Наше время называют эпохой информационного взрыва. Нельзя сказать, что он совсем уж застал советскую власть врасплох. По-своему, мы были к нему готовы и меры приняли. Одной из этих мер стала намеренная задержка на четверть века в производстве множительной и видеотехники. Как следствие, наша система просвещения превратилась в самую отсталую среди развитых стран - и нас уже не без оговорок причисляют к этой категории. Зато видеомагнитофонами для проверки ввозимых кассет была оперативно и щедро оборудована наша таможня. На борьбу с чуждой идеологией мы никогда не жалели ни сил, ни средств. Миниатюризация носителей информации и пропускная способность каналов ее передачи прогрессировали с исключительной быстротой, а наши власти только ломали голову, как с этим бороться. Приблизилось к мыслимому пределу качество скоростного копирования изображений и текстов - деньги из цветного "Ксерокса" не отличить от настоящих - а мы долго оставались единственной страной в мире, производящей копировальную бумагу.

Социальные и экономические проблемы, кажущиеся чисто материальными, на самом деле - проблемы информационные, коммуникационные. Чтобы наполнить сотни миллионов желудков оптимальной пищей, надо предварительно наполнить сотни миллионов мозгов оптимальной информацией. А это долгое и дорогое дело. Создавая материальную базу будущего общества, надо опережающими темпами создавать его информационную базу. Дороже всего именно она.

Недавно в очередном кулуарном разговоре с сослуживцами кто-то стал фантазировать: вот старик Хоттабыч поменял местами нас с американцами. В один прекрасный день мы все проснулись в богатейшей стране мира, американцы же - в России. Что будет? Спор шел лишь об одном - когда американцы начнут жить лучше нас (или мы - хуже их) - через пятнадцать, десять или пять лет. В том, что кончится именно этим, не сомневался, кажется, никто. Полная сумма знаний и умений, средняя техническая, деловая и юридическая грамотность населения в США гораздо выше, а дело именно в ней.

-Откуда берутся внутренние убеждения? Извне!

Из разговора двух физиков на политинформации.

Не следует думать, что при всем их декларируемом и достаточно широко практикуемом плюрализме западные руководители не были озабочены борьбой с идеологической заразой, каковой для них являлась коммунистическая доктрина. Но методы борьбы сильно отличались от наших.

Против всякой заразы есть два основных средства - гигиена и прививки. Они прекрасно сочетаются. В смысле гигиены можно дойти до крайностей -создать, например, стерильный организм. Кошке, готовящейся окотиться, в чистой операционной делают кесарево сечение, извлекают еще безмикробного котенка и помещают его под колпак. Из него можно вырастить взрослого кота, подавая под колпак обеззараженный воздух и стерилизованную пищу. Ее, правда, трудно сделать по-настоящему полноценной. Кот вырастет, но не пробуйте снять колпак. Естественный иммунитет в стерильной обстановке атрофируется, и кота убьет почти первый попавшийся микроб.

Слишком долго мы пытались уподобить наших сограждан этому коту. Зарубежные передачи глушились. На границе тщательно контролировали всю ввозимую печатную продукцию и отбирали даже страницу "Таймса" с биржевым бюллетенем, в которую были завернуты не слишком чистые ботинки, известен автору такой случай. Поэтому когда микробы правдивой информации, внутренней и внешней, стали проникать под наш колпак, очень и очень многие почувствовали себя плохо.

Разумеется, призывая к расширению обмена идеями, необходимо отдавать себе отчет в том, что кроме решения этой благородной задачи, информация, распространяемая массовыми средствами, имеет еще две важнейшие функции: она является мощным орудием борьбы за достижение политических целей и, кроме того, товаром, продуктом крупнейшей и современнейшей отрасли промышленности. Из этих двух особенностей главный и чрезмерный упор мы всегда делали на первую, а Запад на вторую. Более полный учет коммерческой стороны делает информацию более интересной и, следовательно, действенной. Здесь у нас масса упущенных возможностей, которые наверстывать и наверстывать.

Критику мы на словах почитали одним из главных условий общественного прогресса, диалектически понимаемого как борьба противоположностей. Но даже в этом лицемерном почтении мы традиционно категорически отказывали критике зарубежной. До самого последнего времени она с порога расценивалась как клевета. Реакция на нее нашей прессы - вторая по распространенности после гробового молчания - хорошо описывается двустишием поэта Н.Дмитриева:

  • Товарищи! К столу, за перья! Отомстим!

Надуемся, напрем, ударим, поразим!

То, что написано оно в восемнадцатом веке, говорит лишь о живучести некоторых традиций отечественной полемистики.

Разумеется, внешняя критика может быть весьма острой и нелицеприятной. Американская пресса, например, как кошка, может вообще носить что-то только в зубах. То осторожно, как котенка, а то и бесцеремонно, как мышонка, но зубы всегда тут. Мне лично это свойство - у нас его так и назвали бы зубастостью - весьма импонирует. Оно прорезалось и у российской освободившейся печати, но понравилось, мягко говоря, не всем.

Греческое слово "демократия" прежде чем стать у нас ругательным, несколько лет было в большом ходу, особенно в динамическом варианте "демократизации". Родное русское "свобода" заметно по употребительности отставало и отстает. Это не синонимы, конечно. Но они так хорошо сочетаются. Свобода и демократия! Звучит... К сожалению, достаточно редко. Есть хорошая английская поговорка "Freedom is as freedom does", которую трудно столь же кратко и выразительно перевести на русский. Что-то вроде "Свобода познается по делам ее” . Нам гораздо более известна формулировка Маркса "Свобода есть познанная необходимость" - пойми, что нужно, и поймешь, что можно. Но тут один маленький вопрос: кто решает, что нужно - ты сам, кто-то другой, закон или ни от кого не зависящие внешние, например, природные обстоятельства.

В этом перечне труднее всего воспринимается "кто-то другой", часто тебе не известный, тебя не знающий и знать не желающий, но имеющий или присвоивший право по своему разумению, неразумию или прихоти решать, что тебе можно, а что нельзя. История борьбы человека за свободу это история борьбы прежде всего именно с элементом личного произвола в ограничении свободы, который, если личность обладает большой властью, может принимать и форму навязанных несправедливых законов, и полного беззакония, деспотизма. Формула Маркса, имеющая несомненную область применимости, необратима. Не всякая познанная необходимость есть свобода.

Мы часто называли политические институты буржуазного общества "свободой для богатых", и тому есть бесспорные причины. В США несколько миллионов миллионеров, свободных богачей. Может показаться - негусто на такую страну. Но беда в том, что людей, разумно свободных, способных распоряжаться собой в рамках нестеснительных законов и заметных личных средств абсолютно по собственному усмотрению у нас семьдесят лет не было совсем - ни одного-единого человека. Мы просто не знаем, что это такое. А личная свобода в широких рамках - очень сложный инструмент, умение пользоваться им - признак высокой политической культуры. И это умение не привить "теоретически", простыми рассуждениями и поучениями, особенно если и поучающие, и поучаемые несвободны, пусть в разной степени. Упражненье - мать ученья, надо "тренироваться быть свободными", а для этого нужны возможности.

Право запрещать и злоупотребление этим правом - простейший способ почувствовать себя пупом Земли при отсутствии каких бы то ни было оснований. У нас эта привычка сказывается на формировании мышления и даже языка. Поясню примером. Недавно, проходя мимо платной автостоянки, я обратил внимание на объявление "Въезд неоформленным автомобилям запрещен" и попробовал перевести его на английский язык. Автоматически получилось "For registered cars only" - "Только для оформленных автомобилей". Чувствуете разницу? Там привыкли разрешать - хоть и не всем. А у нас запрещать - всем, кроме некоторых. Наш администратор, попади он в страну апартеида, пресловутое "Только для белых" заменил бы на "Цветным вход запрещен". Это не так смешно, как может показаться, и вовсе не мелочь. Главный пережиток сталинских и послесталинских времен - привычка запрещать, ставшая у многих настоящим безусловным рефлексом, хотя каждый из нас сильно от этого натерпелся. Нашим национальным бедствием стали столоначальники. От каждого из них может зависеть только одна какая-то мелочь, но именно эту мелочь он способен сделать как источником мучений для любого, кто к нему обращается, так и основой самоуважения и самовыражения, а также меновым товаром в объединении с себе подобными и средством вымогания взяток.

По давней русской классификации взяточничество делится на мздоимство и лихоимство. Первое - взятки за простое выполнение своих прямых обязанностей, второе - за нарушение закона. Зарубежный взяточник - фигура тоже не реликтовая - почти всегда лихоимец, а взяткодатель - сознательный инициатор нарушения закона. У нас в огромном числе случаев мелкие - и не слишком мелкие - взятки вымогаются мздоимцем, а дающий их не просит ничего незаконного, находясь тем не менее в безвыходном положении. Нужно законодательно различить эти случаи и во втором - снять или ослабить ответственность "дающего".

- Такое впечатление, что тебя начинают бить твоими же ногами.

Из разговора двух физиков в 1992 году об отношении демократического правительства к науке.

Нижеследующее, вторя Лескову, допустимо назвать "Рядом мыслей о возможности совмещения мнимо несовместимых начал управления посредством примирения идей". Борьба за демократию против бюрократии - популярный лозунг. Но напомним, что основных способов формирования структуры управления как обществом в целом, так и важнейшими его "подмножествами", не два, а по крайней мере пять: демократический (свободные выборы), бюрократический (назначение сверху), аристократический (по рождению) и плутократический (покупка должностей и постов) и узурпаторский (насильственное смещение с занятием места смещенного). Из авторов, сравнительно недавно анализировавших все перечисленные механизмы, известнее других нашим читателям, наверное, американец Гелбрейт.

- Но к нам-то это какое отношение имеет?! - еще недавно услышал бы я, - Где у нас на восьмом десятке лет советской власти аристократия и плутократия?!

Теперь-то ясно, что у нас хватало всего, в том числе и в наиболее уродливой гибридной форме непотизма (по Далю "радение родному"). У Наполеона, как известно, брат Жозеф был королем неаполитанским и испанским, Людовик - голландским, Жером - вестфальским и лишь Люсьен застрял в министрах. Наполеоновских возможностей теперь нет, но, например, выборы в АН СССР на рубеже семидесятых-восьмидесятых годов показали, что наличие близкого родственника в Политбюро повышает ваши шансы стать действительным членом или членом-корреспондентом этой почтенной организации примерно в сто тысяч раз. Кстати, о родственниках Наполеона-академиках мне ничего неизвестно, но сам он был выбран во Французскую Академию по отделению математики и механики на альтернативной основе при конкурсе двенадцать, если не ошибаюсь, человек на место. Демократия была соблюдена, гм-гм.

Начну, как это ни странно, с похвал бюрократии - отнюдь не иронических, хотя и сдержанных. Весьма успешно работающие подсистемы с чисто бюрократическим способом продвижения в иерархии существуют во всех обществах. Практически беспримесными бюрократиями являются все армии и многие церкви. Западные промышленные компании формально управляются собраниями акционеров, но только формально. Бюрократия эффективна там, где поддерживается близкая к идеальной дисциплина нижнего звена. И в армиях, и в церквях, и в частных компаниях она обеспечивается вполне удовлетворительно, хотя и разными средствами -силой, верой и экономическими стимулами в сочетании с угрозой увольнения соответственно. Поэтому перечисленные типы организаций очень жизнеспособны и устойчивы.

Последовательно бюрократическая система логически невозможна из-за одного - но важнейшего - пункта. Речь идет о вершине иерархии, "кресле N1". На этот пост сверху не назначают. Он поневоле выборный или -довольно часто - узурпируемый. Попавший на него после прохождения всех ступенек бюрократической лестницы человек оказывается в совершенно необычном и непривычном положении - у него нет начальника. Это, конечно, проблема только для новичков, но с ней справляются не все. Естественный выход - коллегиальность принятия важнейших решений на высшем уровне, постоянный учет мнения ближайших сотрудников и соратников. Но даже начав с этого правильного пути, удерживаются на нем не все.

Ну, а аристократия в узком историческом смысле - монархи и дворяне, лорды и гранды? Тут уж чего полезного в двадцатом веке? Но давайте переберем наиболее благополучные в экономическом и социальном отношении страны. Не слишком ли много среди них конституционных монархий - Бельгия, Великобритания, Дания, Испания, Нидерланды, Норвегия, Швеция, Япония - чтобы в праведном демократическом гневе отмахиваться от достижений этой формы...- кстати, формы чего? Ведь не правления же - ни в одной из этих стран монархи не правят, законодательные и исполнительные органы благополучно формируются на выборах. Да, еще Канада с Австралией никак не откажутся от английской королевы в качестве официального главы государства, хоть, казалось бы - чего уж... Зачем обществу этот замшелый балласт?

Почему-то переносное значение слова "балласт" имеет чисто негативный оттенок, тогда как собственно балласт - необходимейшее средство придания устойчивости без него неустойчивым сооружениям и транспортным средствам. Дословно "балласт" - уравновешивающий. Довольно часто те, кого в обществе склонны называть балластом, играют неотрицательную роль, уравновешивая бурную активность других. Я прохладно отношусь к традиционно высоко ценившейся у нас внешней общественной активности, которая к тому же слишком часто была направлена на достижение не очень-то и маскируемых прозаических своекорыстных целей. Честное признание своей принадлежности к балласту всегда импонировало мне гораздо больше, тем более, что было заметной редкостью. Говори, когда есть, что сказать. Правом решающего голоса пользуйся, только если уверен в своей способности сделать правильный выбор. С этой точки зрения радует не стопроцентное, мягко говоря, участие в выборах в последние годы. Это отнюдь не признак политического нездоровья, и можно лишь приветствовать появление у нас заметного слоя граждан, признающихся таким путем в отсутствии интереса к политике. Пора считать их существование нормальной чертой демократического общества.

В названных выше странах сохраняются не играющие активной политической роли монархические и аристократические институты, потому что в них материализуется стабильность, преемственность, связь с дорогим многовековым прошлым.

Просьба не подозревать автора в модном сейчас монархизме. Он просто хочет подчеркнуть, что на нынешнем важнейшем этапе коренного преобразования нашего общества очень важно поддержать и сохранить одновременно крепнущее стремление к постижению и восстановлению здоровых связей с прошлым. В нем были тяжелейшие периоды. Но отечественная культура ни в чем не виновата. Она - мы это только сейчас начинаем по-настоящему видеть - несмотря ни на что выполнит вековую норму! Нам не надо искать других традиций, других фундаментов и корней. У нас есть то настоящее, чему мы можем учить детей и внуков. Мы отвергаем наследование титулов, но унаследовать, а унаследовав, не промотать и не расточить сокровища духа, созданные нашими предками и старшими современниками - наш общий долг.

- Умный человек не решает проблем. Они у него не возникают.

Из разговора двух физиков по поводу создания в институте «Проблемной лаборатории».

Выражение "моральные проблемы" всегда было одним из любимейших у нашей публицистики, а оно, как мне кажется, вводит читателя в заметное заблуждение. Что такое моральная проблема? Это когда человек не знает, как правильно нужно вести себя в той или иной ситуации. Но таких проблем не существует. Задумывающимся над моральными проблемами можно напомнить любимую цитату Вяч. Иванова из Гете: "Истина давно обретена и соединила духовную общину высоких умов. Ее ищи усвоить себе, эту старую истину”. На любой набор вопросов типа как себя вести существует прекрасный - а иногда и не один - набор ответов, и существуют они по многу веков, всем не безграмотным прекрасно известны. Проблема в том, как сделать, чтобы люди этими ответами пользовались - но проблема уже не моральная, а политическая, социальная, экономическая. Желательно, чтобы высокоморальное поведение было и "максимально удобным", незатрудненным, и уж, во всяком случае, не наталкивалось на неодолимые препятствия.

Полнота социальной справедливости - один из базовых принципов здорового общества. У нас часто говорят о ее "восстановлении". Но призыв к восстановлению предполагает возвращение к чему-то уже существовавшему, к некоему прежнему уровню, всех или почти всех удовлетворявшему. Сейчас ясно, что такого уровня у нас не было никогда. Справедливость нам надо не восстанавливать, а создавать, поэтому стоит поговорить о ней подробнее.

Несправедливости можно условно, но достаточно четко разделить на две категории. К несправедливостям первого рода отнесем случаи, когда человеку незаслуженно плохо - его ущемляют, притесняют или карают не по вине или вовсе безвинно, а то и за фактические заслуги. Несправедливости второго рода - когда человеку незаслуженно хорошо - блага, почести и награды воздаются ему не по достоинствам или им незаконно присваиваются.

В обычаях нашего общества наблюдается очень заметный перекос: на несправедливости второго рода - к тому же очень часто мнимые! - мы приучены реагировать гораздо острее, чем на несправедливости первого рода. Это положение обратно нормальному, и его надо решительно менять. Первые очень радующие сдвиги уже налицо. Возрождается благотворительность, семьдесят лет проведшая в кавычках. Стали писать и говорить про инвалидов, больных, неимущих, бродяг, заключенных. Встали за афганских и чеченских пленников - вспомним сталинский подход к этому вопросу.

Вслед за диадой "свобода и демократия" естественно всплывает "справедливость и гуманизм". Но это тоже вещи очень разные. Во-первых, справедливость гораздо старше. Развитие идеи гуманизма можно проследить от первых робких ростков. Справедливость теряется во тьме веков. Это древнее понятие приобретало и очень своеобразные с нынешней точки зрения формы. Многие национальные истории знают периоды, когда почиталось справедливым материальное возмещение за отнятую человеческую жизнь - и не только за раба или крепостного, а за отца, брата. Прислал положенную меру серебром или скотом - и инцидент исчерпан. Сейчас это кажется нам диким - я уже хотел поставить восклицательный знак и осекся. Диким... Деньги за жизнь - дикость. А жизнь за деньги? Совсем недавно у нас можно было, в принципе, казнить за кражу десяти тысяч казенных рублей - тогдашнюю цену малолитражного автомобиля, который за рубеж продавался за полторы тысячи долларов. А за рубежом это была квартальная плата за трехкомнатную квартиру. Или недельная - за хороший номер в гостинице. Или дневная - за очень хороший, но не самый лучший. Дешево...Это уже не только негуманно. Это и крайне несправедливо.

И хорошо, что мы прислушались получше к выражениям типа "воинствующий гуманизм", "беспощадная любовь к человеку", "добро с кулаками" и получше присмотрелись к тем, кто их часто употреблял. Люди, которых завораживают эти энергичные метафоры, склонны быстро забывать про гуманизм, любовь и добро, оставаясь при воинственности, беспощадности и кулаках.

Презрительно закавычивая "непротивление злу", чаще всего забывали про третье слово. В оригинале речь шла о непротивлении злому насилием, а вовсе не о том, что злу совсем не надо сопротивляться. В очень многих – не во всех, конечно, - случаях злу есть, что противопоставить и кроме насилия, хоть бы и то же просто добро, без кулаков. Вспомним Цветаеву: "Грех не в темноте, а в нежелании света, не в непонимании, а в сопротивлении пониманию, в намеренной слепости и в злостной предвзятости. В злой воле к добру."

Я отнюдь не призываю к безудержному прекраснодушию. От них предостерегают очень реальные отрезвляющие обстоятельства. Во-первых, между любовью и ненавистью существует фатальная количественная асимметрия: сильно любить можно только нескольких человек, немногих, а жгуче ненавидеть - хоть все человечество, не говоря уже там о многомиллионных национальных, социальных и религиозных группах и целых народах. Поэтому и говорят "разжигать ненависть", а "разжигать любовь" не говорят - объем горючего материла существенно разный. Интенсивность любви к ближнему никогда не могла сравниться с интенсивностью ненависти к ближнему - и дальнему. Числа решительных поступков, включая самопожертвования, вдохновленных ненавистью и любовью, несравнимы. О чем думает человек в бою? О тех, за кого он отдает жизнь? Уверен, что нет - он думает о враге, как добраться до его глотки - и правильно делает:

Мне б только вот эту гранату,

Злорадно поставив на взвод,

Всадить ее, врезать, как надо,

В четырежды проклятый дзот,

Чтоб стало в нем пусто и тихо,

Чтоб пылью осел он в траву...

- вот подлинные мысли человека в смертельной схватке, сильно выраженные Павлом Шубиным.

Во-вторых, делать людей несчастными и губить несравненно легче и проще - в смысле материальных возможностей - чем делать их счастливыми. Копеечная толовая шашка, взорванная в людном месте, в секунду приносит смерть десяткам, а горе и страдания сотням людей. А попробуйте такое же количество людей прочно осчастливить! Об этих трагических "ножницах" необходимо помнить, вырабатывая стратегию борьбы добра со злом. В этой борьбе исключительное значение имеет духовный, идейный арсенал. "Ваши идеологические боеприпасы мне не подходят, у меня голова другого калибра"- едко пошутил когда-то поляк В.Брудзинский. Перекалибровка этого арсенала у нас началась, и она очевидным образом не ограничится деталями, не будет поверхностной.

- Философия - царица наук? А почему бы и нет - были же у русских царицы-немки...

Из разговора двух физиков на идеологическом семинаре.

В Советском Союзе выпускалось вдвое больше, чем нужно, тракторов и втрое - инженеров. Не знаю, сколько у нас готовилось философов, но ощущение такое, что по крайней мере в несколько десятков раз больше, чем нужно. По их количеству "в пятнадцатисильном исчислении", которое мы любили применять когда-то к тракторам, наша страна, наверное, далеко обогнала всех. При этом, чем выше "коэффициент излишества", тем тяжелее положение, в котором находится соответствующая область знания и умения. Принудительное изучение философии во всех вузах, аспирантурах и высших звеньях сети партучебы и политпросвета привело к глубочайшему падению престижа этой почтенной дисциплины в среде научно-технической интеллигенции, поскольку средний уровень преподавания и квалификации преподавателей производил самое удручающее впечатление. Это же относится и к подавляющему большинству отечественных трудов по философии, в которые автору случалось заглядывать.

Не знаю, проводится ли он сейчас, но когда-то Ватиканом проводился периодический, кажется, раз в два года, конкурс на лучший перевод произведений современной литературы на латинский язык. Этот конкурс чуть не двадцать лет подряд выигрывал один и тот же монах - единственный человек в мире, для которого латынь стала родным языком. Он переводил на нее Джойса и Кафку. Почему я это вспомнил? Потому что деятельность наших философов в массе своей напоминала перевод на никому не нужный схоластический и туманный язык ясных и понятных результатов естественных наук. Ну, еще не очень почтенная задача подведения идеологического - в основном цитатного - фундамента под самые последние решения руководства, даже конкретно-хозяйственные. Сейчас это выходит из моды, что, разумеется, следует всячески приветствовать.

И еще одно. Вот я, скажем, физик. Попросите меня назвать пяток главных достижений моей науки за последние сорок лет. Назову без особого труда, да их назовет и любой грамотный человек, и ответы в основном совпадут. А попробуйте задать такой вопрос нашему философу! Я пробовал неоднократно, он вызывает большие затруднения и почему-то раздражение. Это наводит на размышления.

Не могу сказать, что кризис философии - чисто наша национальная проблема. Становится все более и более ясно, что философия скорее жанр литературы, и прежде всего - поэзии, что ей для успеха вовсе не нужны претензии числиться по научному ведомству. И западные философы научились писать произведения, которые читаются как стихотворения в прозе, в лучших своих образцах это просто великая литература - Камю, Сартр. Встающие сейчас из насильственного забвения отечественные имена - Бердяев, Булгаков, Соловьев, Флоренский - тоже классика двадцатого века. Наши официальные философы так писать не научились, и не только потому, что их много, а многим это не дано. Если сталинский идеологический каток добрался до биологии и кибернетики и примерился к теоретической физике, то философию он уничтожил полностью, начисто, на поверхности земли просто следа не осталось. Немногие уцелевшие замолчали, ушли в подпольное одиночество. К началу пятидесятых годов Сталин и Жданов реально стали нашими крупнейшими публикующимися философами, остальные просто пережевывали их бред, а "каша, которую уже ели", не становится лучше оттого, что ее ели многократно.

С середины пятидесятых годов косилка, сносившая лучшие головы, работать перестала. Но функции идеологического надзора с нашей философии отнюдь не были сняты, и благоприятные перемены в этой области шли медленнее, чем где бы то ни было. Сейчас начался подлинный ренессанс, но для его развития мало полностью освободить философию от политического давления, надо еще и освободить от "философии" всех, кому она сейчас только мешает учиться и работать. И для начала немедленно и повсеместно отменить ее как универсальный принудительный предмет в вузах и аспирантуре.

Безапелляционное отрицание практически всех результатов современных общественных наук за рубежом сочеталось у сталинских обществоведов с абсолютной уверенностью в универсальной непогрешимости предписанных им не данный момент догм. Перефразируя старую поговорку можно сказать: "Сколько бы вопросов ни задали сто умников, у дурака на все готов ответ". Несколько более вежливо то же самое сформулировал Б.Брехт: "Многих мы отвращаем от нашего учения тем, что у нас готов ответ на все вопросы. Может быть, нам стоило бы в интересах пропаганды составить список тех вопросов, которые кажутся нам неразрешимыми?"

Сказанное отнюдь не означает, что автор с технократическим высокомерием относится к гуманитарным знаниям. Совсем наоборот. К той же философии в ее высших достижениях он испытывает почтение, граничащее с благоговением, и уже подлинно, безгранично благоговеет перед языком и литературой. Рост роли научно-технических знаний в жизни общества как-то заслонил от нас в последние десятилетия тот факт, что основой личной культуры было и остается хорошее владение родным языком, умение устно и письменно выражать на нем свои мысли правильно, а по возможности и красноречиво. Показательна эволюция этого искусства в советскую эпоху на высшем уровне - уровне первого лица в государстве.

Я, конечно, прекрасно понимаю, что лидер большой страны в наше время физически не в состоянии сочинить сам все, что будет произнесено им вслух, опубликовано или разослано от его имени. Это гора документации, которую в основном приносят на подпись. (Кстати, даже подписывание - труд достаточно утомительный. За американского президента, госсекретаря и т.д. на рабочих местах давно подписываются роботы. Дж.Картер, придя в Белый дом, сгоряча велел убрать это устройство из кабинета, но через неделю попросил обратно.) И все же в десятках томов ленинского собрания сочинений буквально каждое слово в статьях и речах написано им самим. Сталин тоже писал, в основном, сам. У Хрущева был уже штат для сочинения речей и документов, но он говорил часто и помногу, его личный стиль и манера выражения с несомненностью наложили отпечаток на все, вышедшее под его именем. И, наконец, совершенно не исключено, что из семи, кажется, успевших выйти в свет томов издания, озаглавленного "Ленинским курсом", Л.И.Брежнев не написал сам - своей рукой - ни единой буквы! А неумение связно произнести без написанной кем-то бумажки двух слов стало притчей во языцех во всем мире в последние его годы. Отрадно, что этот процесс деградации сейчас оборван.

Но в массе своей мы все еще остаемся нацией косноязычных. Ясно, что количественно охарактеризовать ситуацию здесь невозможно и сравнивать ее с "мировым уровнем", как это сейчас модно, можно только на глаз и на слух.

Но такое сравнение достаточно уверенно показывает, что и здесь наше отставание от передовых стран весьма велико - в том, что касается родного языка. Про языки иностранные просто говорить нечего. И дело тут не в количестве - людей, которые их "учили", у нас, может быть, больше, чем где-либо. Но КПД нашей системы образования в этой области близок к нулю. Разумеется, главную роль в этом сыграли те самые "границы на замке". Они были замкнуты не только для людей, но и для книг, журналов. Во всем мире считается нормой - и фактически является единственно разумным - положение, когда иностранному языку вас учит человек, владеющий им как родным. У нас это редчайший, исключительный случай даже на уровне лучших филологических факультетов. Мы сейчас заново начинаем прорубать окна в разные части света (при толщине перегородок, которая Петру не снилась) В числе первых мы должны посылать туда и приглашать к себе педагогов-инязовцев. Американских филологов учили и учат русскому языку знатоки класса Набокова и Бродского, а у нас зачастую преподают английский люди не только не бывавшие сроду ни в одной англоязычной стране, но и просто в глаза не видавшие живого англичанина.

Изучение иностранных языков должно преследовать не только утилитарные цели. Их знание обогащает человека как ничто другое. В "Заметках о русском" академик Д.С.Лихачев высказал интересную мысль: привлечь для характеристики национального характера слова, трудно переводимые на другие языки. Он приводит хорошие русские примеры: воля, удаль. Но для симметрии можно привести и транслитерируемые во всех европейских языках "кнут" и "погром". Самые свежие примеры ставших интернациональными русских слов - "perestroika" и "glasnost", но жива и "pokazukha". И сами мы транслитерируем не только "гангстер", "порнография", "рэкет", "инфляция", но и "комфорт", "сервис", "респектабельный", "аккуратный".

Не только живых учителей, но и литературные образцы на чужих языках для воспитания будущих филологов мы выбирали противоестественным образом. Так, самым известным в наших инязах произведением из всех англоязычных литератур десятилетиями была тоскливейшая "Пососсандра" (студенческое огрубление названия романа южноафриканского писателя Абрахамса "Path of Thunder" - "Тропою грома"). Неудивительно поэтому, что перлом студенческого филологического творчества стал перевод на основные европейские языки текста бессмертной "Мурки".

А как выбирали мы произведения для переводов на русский? Антология поэтов Мали вышла у нас, если не ошибаюсь, гораздо раньше, чем антология французской поэзии. "Улисса" мы стали получать по-русски только в 1989 году. А что из своего мы пропагандировали за границей и сами с грехом пополам переводили? На Лондонской Всемирной выставке 1872 года одной из достопримечательностей русского павильона была книга, содержавшая текст молитвы "Отче наш" на 356 языках. По видеорепортажам с наших книжных выставок за рубежом в застойные годы создавалось впечатление, что их организаторы так и не смогли забыть об этом триумфе.

"Если мы хотим навести порядок в книгопечатании и тем исправить нравы, то нужно также пересмотреть все развлечения и забавы, все, что служит увеселению человека. Тогда нельзя будет слушать музыку или петь песни, кроме торжественных и дорических. Тогда давайте введем цензуру танцев, чтобы наша молодежь не усвоила себе жестов, повадок и осанки, которые признаны будут неприличными."

Когда это писано? Кто этот наивный человек, пытающийся пронять цензоров иронией и доведением ad absurdum? Писано в семнадцатом веке Джоном Мильтоном, проблема старая. Но вряд ли великий слепец предполагал, что триста лет спустя реализацией его шуточной программы цензуры танцев и песен займутся очень даже серьезно.

"Властители дум" - не помню, про кого и когда это было впервые сказано, но это словосочетание и до сих пор широко употребляется с неизменным оттенком восхищения. Мне кажется, восхищаться тут нечем. Властителем собственных дум человек может - и должен - быть только сам. Властвовать над своими мыслями нельзя позволять никому. Любые внушения и убеждения нужно привыкнуть поверять своим умом. Чей-то успех в качестве властителя дум должен настораживать общество, должен восприниматься как указание на нелады с воспитании самостоятельности, на недостаточность интеллектуальной и гражданской зрелости тех слоев общества, думами которых властители овладели, даже если сами они -подлинные титаны мысли. О людях, претендовавших на это звание у нас, такое можно сказать, мягко говоря, не всегда.

Какой пример некоторые из старших показывали подрастающему поколению в литературе и искусстве? Глядя на официальный успех всего казенного, подхалимского, молодые быстро выучивались подменять патриотизм верноподданичеством и пускались во все тяжкие в подтверждение давней мысли Лескова: "Где бесстыдны старики, там юноши необходимо будут бесстыдны". А вот его же: "Где всему легко верят, там и легко утрачивают всякую веру". Добавим - утрачивают не только легковерные.

Старение, физическое дряхление руководства внесли немалый вклад в усугубление трудностей позднего социализма. Но вспомним высказывание А.Моруа: "Геронтократия - власть древних старцев и юных старичков (подчерк. наше, Н.Р.) - главная причина бездарного правления". Добавим - не только юные, но и зрелые, цветущие, полные сил люди в разных областях нашей общественной жизни проявляли часто старческую робость, косность и апатию там, где нужна была смелость, инициатива и энергия.

Если с острой кромки бритвенного лезвия снять один атом из миллиона, бритва перестанет брить. Точно так же достаточно нейтрализовать очень немногочисленную группу талантов, чтобы национальная культура перестала быть подлинной культурой. Барышников, Бродский, Кремер, Любимов, Ростропович, Солженицын, Тарковский не пропали как профессионалы на искушенном и разборчивом Западе, но при всей весомости этого приобретения "для них", наша потеря была несравненно более весомой, трагической.

Надо согласиться, что все перечисленные мастера - люди не простые. Англичане часто пишут "He has a genius" вместо "He is…". "У него гений" вместо "Он гений" - это очень метко. Человек не исчерпывается гениальностью, при ней он может обладать тяжелым характером, неуживчивостью, заносчивостью. А может и не обладать - но подлинный талант неизбежно с повышенной остротой реагирует на реальные несправедливости и ограничения творческой свободы. Поэтому наши культурные утраты периода огромны и часто невосполнимы. Это относится как к культуре в высших ее достижениях, так и к среднему уровню профессионализма, скажем, работников средств массовой информации.

В настоящее время телевидение - самая широкозахватная сеялка разумного, доброго, вечного, которое, увы, слишком часто оказывалось невечным, недобрым и неразумным прежде всего потому, что неправдивым. Телевизионная ложь по сравнению с газетной и журнальной производит особенно отталкивающее впечатление, поскольку телекомментатор вынужден врать людям - миллионам людей - буквально глядя им прямо в глаза, с подкупающей искренностью и прямотой. А телевизионные обмены мнениями так на так за круглым или многоугольным столом своей серьезностью производили комическое впечатление. От него, впрочем, иногда трудно отделаться и сейчас.

Заканчивая эти затянувшиеся заметки, хочу еще раз напомнить - в недавнем прошлом нашего общества остались не только не засохшие корни, но, не исключено, и еще не проросшие, но живые семена. Давайте следить за ростками!

Подняться вверх