Переводы избранных английских стихов


ПРОЛОГ

Энн Брэдстрит

Сражений гром, величие держав,

Расцвет столиц, могущество владык –

Пуста неверной памяти скрижаль,

И нем пред вами робкий мой язык.

Мне не сложить ни хроники, ни од,

Иной поэт вам славу пропоет.

И все ж, ревнивый ум и жадный взор

Натешив Барда сладкою строкой,

Я Музам шлю бессильный свой укор,

С ним щедрые, они скупы со мной.

В дерзаньях волен истинный поэт,

Но дар и малый зарывать не след.

Как не силен в риторике школяр,

Как слабых струн аккорд нестройный глух,

Так песней Муза скромная моя,

Быть может, не порадует ваш слух.

И кто, скажите, перейти умел

Положенный природою предел?

Но не пример ли грек-золотослов?

Косноязычный, он, хоть и не вдруг,

Заговорил, терпеньем поборов

Его терзавший смолоду недуг.

Нет, и наука по себе сама

Не добавляет главного – ума.

Приличнее игла, а не перо

Перстам моим, коль верить злой молве,

Мне сплетен надоело недобро

И поношенья слышать – не внове.

Что и удастся, суд неправый тот

Случайным или краденым зовет.

Не столь суров был древних приговор,

Коль Девять Муз нашли они средь нас.

Устами Каллиопы с давних пор

Поэзии звучит волшебный глас.

Но критикам Гомер не образец,

Им что ни грек, то лгун или глупец...

Не станем отрицать того, что есть,

И скажем достодоблестным мужам:

Во всем за вами первенство и честь,

Кому и знать об этом, как не нам.

Но, в главном предпочтенным, вам не грех

Хоть в чем-нибудь и наш признать успех.

Взнесенные крылами в высоту,

Сражающие словом, как стрелой,

Пусть, снизойдя к строкам моим, прочтут

Их хоть с насмешкой, а не с похвалой –

Как слиток среди грубых валунов

Заблещет ярче золото их строф.


СРЕДСТВА К ДОСТИЖЕНИЮ СЧАСТИЯ

Генри Хоуэрд

Мой Марций, скопленным добром

Ужели счастлив толстосум?

Куда милее тихий дом,

Зеленый сад, спокойный ум

Да равный друг, да добрый нрав,

Здоровье и удел благой

Свой век прожить, не побывав

Ни властелином, ни слугой.

Привычки мудрого просты,

Да будет трапеза скромна,

Пусть день пройдет без суеты,

А славный вечер – без вина.

Жена, во всем тебе подстать,

Безгрешный сон в ночной тиши...

Не тщись от смерти убежать

И ей навстречу не спеши.


МОЛЧАЛИВЫЙ ПОКЛОННИК

Уолтер Рэйли

(1552-1618)

I

С рекой любовь сравнившие правы,

Чем глубже, тем безмолвнее она.

Поток журчащий нежных слов, увы,

До самого просвечивает дна.

Велеречивых речи выдают:

Лишь на словах и пылок словоблуд

II

Заметь, о свет души моей,

Любовь, что пред тобою

Я укрываю за своей

Безмолвною мольбою.

Речей коварство не по мне,

Я рта открыть не смею.

Убогий нем – так не вдвойне ль

Даяние щедрее?

Владычица, не прогляди

Глубокой тайной боли,

Она, горя в моей груди,

О счастьи вслух не молит.


СОНЕТ ХС

Уильям Шекспир

Раз суждено – покинь меня теперь,

Когда весь мир со мной расплаты ждет.

Горчайшая из всех моих потерь

В начале пусть, а не в конце придет,

Не в арьергарде легиона бед,

Мной отраженных и теснимых вспять,

Чтоб изморосью слякотной рассвет

Грозу ночную не пришел сменять.

Коль предрешен союзу наших душ

Разрыв – не жди уколов мелких зла,

Уйди и сразу на меня обрушь

Все, чем судьбы десница тяжела.

И рядом с этой всякая беда

Ничтожной мне покажется тогда.


СОН

Сэмюэл Даниэл

Целитель-Сон, сын Ночи соболиной,

Чернорожденной смерти нежный брат!

Растопит тихо боль любой кручины

Огонь тобой затепленных лампад.

Довольно дня для скорби бледнолицей,

Бед, истерзавших молодость мою,

Молю, хоть в забытьи не дай пролиться

Немым слезам, что наяву я лью.

Не делай грез былых желаний тенью

Иль глиной в пальцах завтрашних страстей.

Руинами разрушенных видений,

Рассвет, не береди души моей.

Из колыбели облачной меня

Не исторгай для мук и тягот дня.

ВСЕМУ СВОЙ ЧЕРЕД

Рберт Соутвелл

Из пня зеленый отрастет дубок,

Нагую ветвь украсят цвет и плод,

Увечье исцелит тугой лубок,

В сухую землю свежий дождь падет.

И нас бросает случая игра

От зла ко благу, к худу от добра.

Течения Фортуны прихотливы,

Берет не реже, чем дает она,

И за приливом щедрым жди отлива,

За тонким шелком – грубого сукна.

Как счастием не запасешься впрок,

Так и беда любая минет в срок.

Бессменны разве осень и весна,

Ночная тьма, полдневная лазурь?

Уступит птичьей песне тишина,

Уляжется грознейшая из бурь.

И умягчит Господь в людских умах

Надеждою воспрять – паденья страх.

Чуть выиграл – все снова на кону,

Плотва попалась, так сорвется сом.

Иным в обрез, но вдосталь – никому,

Всяк в чем-то преуспел, никто - во всем.

Признаем – рок суров, но справедлив,

Утешит частью, целым обделив.


СОПЕРНИКИ

У.Уолш

Ко всем терзаньям и трудам,

Чума их задави,

Злой демон посылает нам

Соперников в любви.

С другом беда за полбеды,

Тюрьма за полтюрьмы,

В одной любви не знаем мы

В товарищах нужды.

О, Сильвия! Судьбу кляня,

Свои влачу я дни.

Молю, не привечай меня,

Но прочих – прогони!

Чтобы вынуждал меня и впредь

Твой бессердечный смех

Свое отчаянье терпеть,

Но не чужой успех.


Эндрю Марвелл

ЭПИТАФИЯ * * *

По смерти – каждому свое.

Почтим же, не назвав, ее.

При жизни отвергавшей лесть

У гроба воздавая честь,

Слова достойный не вдруг

Найдет и преданнейший друг,

А той, за кем не помнят зла,

Нужна ль казенная хвала?

В наш век разнузданный она

Жила невинно и скромна,

Равно притворного стыда

И спеси ханжеской чужда;

Во прославление небес

Всечасно не лила словес,

В смиреньи здравом загодя

Итог всей жизни подведя.

Стыдливость утра, полдня зной

С вечерней негой, хлад ночной,

Все было в ней, но что слова

Пред истиной - она мертва.


ПРЕКРАСНАЯ ПЕВУНЬЯ

I

Любовь в полон решила взять меня,

В нежнейшем из врагов соединя

Мне на погибель тайны ведовством

Две чары в сочетаньи роковом:

Ее глаза сжигают сердце мне,

Услышу голос – голова в огне.

II

Одно б я наважденье превозмог,

Сумев уши смятение избыть,

Я б разорвал кудрей ее силок,

Но как же мне рабом ее не быть,

Коль воздух сам с благословенья муз

Ей служит для плетенья прочных уз?

III

Сражения двух равных сил исход

Решен бывает жребием за нас,

Но мне противник шанса не дает

Во всеоружьи голоса и глаз.

Вкруг войск моих сжимается кольцо,

В глаза им - солнце, ветер им – в лицо.


НА СТИХИ МОЕГО БЛАГОРОДНОГО ДРУГА МИСТЕРА РИЧАРДА ЛАВЛЕЙСА

Нам далеко до славных прошлых лет,

Куда за музой ты спешишь вослед,

Уж так заведено – что край, то стать,

Что век, то склад ума ему подстать.

В те годы человек был прям и смел,

Кто дело знал, тот и сказать умел,

Кто мог прославить, сам прославлен был,

Венчанному венчавший равным слыл,

Любой не сам хвалу снискать мечтал,

Но превознесть достойное похвал.

Увы, народ наш свой гражданский пыл

В междоусобных распрях позабыл,

Всяк на руинах хочет строить дом

И славу – на бесславии чужом.

В бутонах ум, плодов же нет как нет,

Все зависти сжигает цветоед.

Роится мошка, в воздухе трубя,

И каждый точит жало на тебя.

Спешат за буквоедом словогрыз,

Ублюдочное племя книжных крыс,

Хулители острят свои шипы,

Как суд святош, угрюмы и глупы.

Без порицанья юный реформист

Не оставляет и строки на лист,

А нет зацепок, кто-то в свой черед

За гладкость вас сурово проберет.

Найдут, твою «Лукасту» прочитав,

Призыв к стесненью депутатских прав

Иль скажут, автор – прогоревший мот

И от долгов отправился в поход.

А книгу под запрет, чтоб он, нахал,

«Петиций Кентских» боле не писал.

Но стоит милым дамам услыхать,

Что их Лавлейс в немилости опять,

Лавлейс, за них всегда готовый в бой,

Чья страсть растопит лед в груди любой,

Чья длань тверда, как сталь его меча,

Но в ласках так нежна и горяча –

Они, одеться не успев со сна,

Горой за тебя станут, как одна.

А та, что всех прекрасней, как-то раз

Моих едва не выколола глаз,

Ошибкою зачислив в стан врагов

Того, кто жизнь тебе отдать готов

(Вот дивно был рассчитанный удар,

Не зреть ее – тягчайшая из кар).

Пари же выше друга и врага,

Ни времени, ни славе не слуга,

Мужей храбрейших и нежнейших жен

Почтеньем и любовью окружен.


МОЕМУ УВАЖАЕМОМУ ДРУГУ ДОКТОРУ УИТТИ НА ЕГО ПЕРЕВОД «ОБЩИХ ЗАБЛУЖДЕНИЙ»

Продолжи – и всеместно славный труд

Заслуженным признанием почтут,

Толмач достойный, и да сгинет тот,

Кто за лицо личину выдает –

Кругом латынь прозрачную мутят,

Ее толкуя на английский лад,

Да взапуски, кто больше переврет,

И выдают свое за перевод.

Слова и фразы гнут и мнут, как воск,

Такой на них наводят блеск и лоск,

Так полируют золотой сосуд,

Что не заметят, как до дыр протрут.

Кто там добавит, кто урежет тут,

А оба одинаково крадут

У автора. Пришьешь иль пристегнешь

Свое к чужому – всяко выйдет ложь.

Ты «Целии» умел заставить речь

Английскую ручьем хрустальным течь,

И голосом, и обликом нежна

Чужим языкам учится она,

Собой оставшись, прелесть уст и глаз

При ней, заемных чуждая прикрас.

Рядиться итальянкою живой

Иль офранцузить ум английский свой

Не пробует, в наречии ином

Кристальный слог искрится, как в родном,

В науку многим; но мои слова,

Боюсь, осудит грубая молва –

Мол, женщине хватает дел с клубком,

Похлебкой да миндальным молоком.

Меняюсь я – такая участь ждет

Счастливцев, твой читавших перевод.

Глотают залпом, но едва прочтут,

Как нравиться себе перестают,

Во всем, что видят, только и любя

Одно твое созданье да тебя.

Решусь сказать – коль прав в сужденьях я,

Не свыше ль внушена строка моя?

Тебе вослед и все понять должны:

Ни грязь, ни глянец слову не нужны.


У.С.Лэндор

Вражды не стоит враг, я рано это понял,

В прекрасном и простом увидев жизни суть.

Пока обращены к огню мои ладони,

Но угасает он, и я готовлюсь в путь.


Уильям Уордсворт

К ПАДЕНИЮ ВЕНЕЦИАНСКОЙ РЕСПУБЛИКИ, 1802 ГОД

Она слыла в былые времена

Грозой Востока, Запада оплотом,

Дитя перворожденное свободы,

Столица-Дева, царственно вольна,

Игрой Судьбы над миром взнесена,

Ни силе, ни коварству не подвластна –

Кольцо любви принять из рук прекрасных

Смогла лишь моря вечного волна.

Но мощь и славу отняли века,

Истрачена волшебная шагрень.

В молчании почтим издалека

Венецию в ее последний день.

Мы люди – не осудим свысока

Величия былого даже Тень.


НА ВЕСТМИНСТЕРСКОМ МОСТУ

Нет равного среди чудес Земли.

Кто б ни был ты, забудь на миг невзгоды,

Взгляни, как краски нежные восхода

Нарядом пышным город облекли.

Дворцы, соборы, замки, корабли

В кольце полей под светлым небосводом

Сомкнулись, отражаясь в тихих водах,

И блещут в ясной голубой дали.

Ласкает солнце розовой рукою

Равно глубокий дол и холм крутой,

И сонный град над медленной рекою,

Скользящей вольно. Дивной тишиной

Все дышит, замер улиц тесный строй

Могучим сердцем, дремлющим в покое.


АНГЛИЯ, 1812 ГОД

О друг! Не мил мне нынче отчий кров,

Постылой жизни пестрый хоровод

Наскучил, все в ней только жалкий плод

Потуг портных, лакеев, поваров.

Блестим, шумим – так прямо в грязный ров

Ручей, звеня и прыгая течет,

Не людям, кошелькам у нас почет,

Величие явлений, дел и слов

Нам недоступно, моты и шуты

Герои наши, мелочная ложь

В устах у всех, нигде ты не найдешь

Высоких мыслей и простых желаний,

Ни доброты, ни робкой чистоты,

Ни пылкой веры твердых назиданий.


ИЗМЕНЧИВОСТЬ

Звенит завороженная струна.

В каденциях надломленных распада,

В звучании расстроенного лада

Печальная гармония слышна –

Немногим, в ком душа не сожжена

Огнем корысти, завистью пристрастной.

Года над сутью истины не властны –

Изменяться обличья, имена,

Сойдут, как ранний снег, покрывший луг,

Иль рухнут в прах – так древняя стена,

Увенчанная грозными зубцами,

При чьем-то крике громком треснет вдруг

Там, где ее тяжелыми перстами

Прошедшие касались времена.


Эмили Дикинсон

В такие дни и перелетным птицам

Случается с дороги воротиться,

Не долетев до дальних жарких стран,

В такие дни и небу удается

Голубизна с июньской позолотцей,

Лазурного тепла самообман.

В лукавой и ласковое слово,

В святую ложь – поверить я готова,

Но мудрую пчелу не обмануть.

Свидетельствуют правду плод и семя,

И робкому листу настало время

Сквозь чуждый воздух на землю скользнуть.

Благословенно таинство земное,

К последнему Причастию во Зное

Да будет дочь двоя приобщена.

В священную и сладостную пору

Позволь и мне вкусить твоей просфоры,

Позволь испить бессмертного вина.

67

Как сладок успех, те знают,

Кому преуспеть не дано.

Чем горше и злее жажда,

Тем слаще вода и вино.

Украсят пурпур и лавры

Приведшего славную рать,

Но что такое победа,

Его не проси рассказать.

Узнай у того, кто сраженный

Лежит, умирая в пыли,

И звуки чужого триумфа

Из меркнущей слышат дали.

80

Мы, как Швейцария, с тобой –

Тихи и холодны.

Но проступают в ясный день

Из заальпийской синевы

Черты иной страны –

Италии. Но перед ней

Настороже всегда

Суровых Альп,

Спокойных Альп –

Скалистая гряда.


СЕРЕБРО

Уолтер де ла Мар

Ночь тишины и покоя полна.

В серебряных туфельках вышла луна

Погулять, поглядеть, как в саду растет

В серебристой листве серебряный плод.

Забраться под кровлю в дома без огней,

Засеребриться в каждом окне

И псу, уснувшему в конуре,

Лапы выкупать в серебре.

В лунном безмолвии сон так глубок,

Сереброкрылый уснул голубок,

А мышка-полевка бежит наутек,

Горят серебром коготок и глазок,

И сонных рыб укрыла река

Среди серебристого тростника.


НОЧЬ

Луна и одинокая звезда.

Я знал давно, но вот нашел слова:

Горящая в привычном красота

Непреходящей странностью жива.


А.Э.Хаусман

На ярмарку в Ладлоу сходятся парни с округи,

Тот бросил в загоне овец, тот в амбаре зерно,

Один стосковался по кружке, другой по подруге,

Все юны – но старым не каждому стать суждено.

От кузниц и мельниц идут, кто тропой, кто межою,

Лихих смельчаков, крепышей – не один и не два,

И видных собою, и верных, и чистых душою –

Кого ж раньше прочих могильная скроет трава?

Судьба все решила, но нам не явила приметы,

Что б тех отличала, кто близок к концу своих лет,

И были мы с ними ровнее, и тихим приветом

Их в путь провожая, подольше смотрели им вслед.

А нынче гляди не гляди, как шагают ребята

Бок о бок с тобою – не выдаст себя ни один

Из тех, кто чеканщику в руки нестертым дукатом

Вернется, в расцвете уйдет, не дожив до седин.


Генри Лонгфелло

АРСЕНАЛ В СПРИНГФИЛДЕ

Вот арсенал. Здесь встали меж колонн

Ряды стволов чудовищным органом.

Но жерла их не нарушают сон

Ни сел, ни городов призывом бранным.

О что за звук немая сталь исторгнет,

О что за гром восстанет к небесам,

Когда перстами демон смерти черный

Вдруг прикоснется к грозным тем басам!

Мне слышен и сейчас свирепый хор,

И жуткий хрип, и бесконечный стон.

Из всех веков, что были до сих пор,

В столетье наше долетает он.

О шлем и щит звенит саксонский молот,

В лесу густом гимн норманнов гремит,

И громче их, сквозь гор далеких холод

И жар пустынь монгольский гонг гудит.

И флорентинец по брусчатке катит

Тяжелое орудие свое,

И в барабан на пламенном закате

Пред храмом Солнца жрец ацтекский бьет.

Мольбы сирот, бессильные укоры

Ограбленных и беззащитных вдов,

Пир на крови во стане мародеров,

Голодный плач сожженных городов.

Стена пробита, рухнули ворота,

Клинком и пулей, пикой и прикладом

Разят, сшибаясь, конница с пехотой

Под громовые гаммы канонады...

Зачем, о люди, дик и кровожаден

Победный вопль безумных ваших орд?

За диссонансом адским вам не внятен

Святых небес пленительный аккорд.

Лишь часть богатств, что пожраны войною,

Лишь долю сил, что мир на части рвут,

Отдать на то, чтоб сделать жизнь иною –

И срыли б мы последний свой редут.

Будь слово «воин» проклято потомством,

А племени, что вновь решит начать

Войну, как Каину за вероломство,

Прожжет чело каленая печать.

Стезя темна, но с каждым поколеньем

Пусть глохнет стали лязг и рев мортир,

И все слышней с надеждой и волненьем

Звучит призыв Христа «Да будет мир!»

Мир! Пусть же из порталов арсенала

Орган войны не грянет никогда,

А над землей звучит святым хоралом

Напев любви и мирного труда.


ЗВУКИ МОРЯ

О полночи проснулся океан.

В просторах каменистых побережий

Загрохотал, волной играя свежей,

Прибоя сокрушительный таран.

Безмолвием глубин рожденный стон

Пространствами таинственно умножен,

Так гулом от вершины до подножья

Откликнется ветрам лесистый склон...

Случись души безжизненным морям

Прийти в неуловимое движенье,

Подняться, угрожая берегам –

И принимаем мы за вдохновенье

Пророчеств отзвук, отсвет озарений

Неведомых и недоступных нам.


МОИ КНИГИ

Как рыцарь дряхлый забредал порой

В покинутый давно холодный зал,

Чтоб тронуть меч, тяжелый протазан

И щит блестящий старческой рукой –

Виденья славы, удали былой

Тогда зажгут потухшие глаза,

И задрожит бессильная слеза,

И заскользит по бороде седой –

Так вижу я сквозь ровные ряды

Любимых книг – оружье давних дней,

Что больше не сверкнет в руке моей –

Себя, как прежде, сильным, молодым

И длинную дорогу – но на ней

Не различу и сам свои следы.


Уильям Мооди

ПОБЛЕКШИЕ ПОРТРЕТЫ

Одни лишь терпеливые глаза

Глядят из полотна. Все, кроме них –

Накидка, нежных рук в ее тени

Скрещение и темная коса

Над девичьим челом, века назад

Туманившимся, чтобы вспыхнуть вдруг

Улыбкою, коль улыбнется друг –

Все выцвело. Одни глаза горят.

В другие залы публика течет

Все мимо, мимо почерневшей рамы

С портретом неизвестной юной дамы,

Пустеет полутемный переход.

А я у безымянного холста

Пью этот взор, как пьют живую воду,

Мне одному сквозь блеклые разводы

Свежа, как прежде, блещет красота...

Я, слезы пряча, опускаю взгляд.

Есть и в моей душе тайник укромный,

Где на глухой стене из рамы темной

Глаза не потускневшие глядят.


БРАСЛЕТ ИЗ ТРАВИНКИ

Полудня розовый опал

Померк под сизым серебром,

И что-то глухо прошептал

Губами пепельными гром,

Налился снежным молоком

Небес трепещущий сапфир –

А я зеленым стебельком

Запястье ей обвил.

Мы замерли, рука в руке,

Грустны и счастливы, следя,

Как шевелились на песке

Дробинки темные дождя,

Как светлым вздохом ветру вслед

Туман умчался. И погас

С его мерцаньем ясный свет

Глубоких карих глаз.

Спеша в укрытие, с тоской

Глядели мы, как гулкий шквал

Разбитый на осколки день

Метлой свистящей выметал,

Как что-то с треском сорвалось,

Умчалось, разлетаясь в прах,

В пробитых струями насквозь,

Грозой измятых небесах.

Эдвин Арлингтон Робинсон


ДЕМОС

Вы, что давно клянетесь именем моим,

Крича без умолку о нашем общем деле,

Смотрите! – замыслы мои и ваши цели

Теперь расходятся, и вновь не слиться им.

Смотрите, говорю! Развеются, как дым,

Мечты слепящие, и в горечи похмелья

Вы вдруг увидите, что так и не сумели,

Приняв, понять мой дар, и зря гордились им.

Отдай я все, я зренья дать вам не смогу,

Чтоб разглядеть способных весть – толпой влекомых,

Невидимых, немых средь праздничного грома

В честь будущих побед – достанутся врагу

Победы, трещина бездонного разлома

Пройдет – и я на том останусь берегу.

Не ведаете вы, как высока цена

Народовластия, вам нынче и не снится,

Что равенству, увы, не суждено сравниться

Со злобной завистью, что им порождена.

Близка, близка дворца высокого стена,

Где в окнах мечутся испуганные лица,

Вот-вот падет пред вами древняя столица,

И станет вашей необъятная страна...

Молитесь только, чтобы горше старых пут

Вы на плечи себе вериги не взвалили,

Вам не ввергать бы гениев в бессилье,

А внять молчанью их – немногие спасут

Бесчисленных, не то не стихнет и в могиле

Междоусобиц ваших комариный зуд.


КРЕДО

Пути во мгле, звезды за пеленой

Тумана мне не видно, и вокруг

Ни возгласа, ни шепота, но звук

Мелодии далекой, неземной –

Не ей ли внемлет над речной волной

Русалок молчаливых бледный круг,

Пока плетут персты бесплотных рук

Венок из мертвых трав в глуши лесной.

Не ободрит ни зов, ни огонек

Скитальца, что сквозь черный хаос ночи

Бредет в тоске, испуган, одинок,

Но слышу я – над ним, из-за него

Столетий голос явственно пророчит

В грядущей жизни Света торжество.


ДЖОРДЖ КРАББЕ

Пусть только дюйм на самой темной полке

В шкафу забытом занял он у вас –

Все бьется, не смолкая ни на час,

Пульс истины, презревшей недомолвки.

Пусть недостатка нет в сужденьях колких,

Пусть ветер века лавры порастряс –

С простым и твердым словом без прикрас

Не совладают моды кривотолки.

Прочтем или отложим, имя это –

Как перст стыдящий, что ни говори,

Что ни пиши мы, как мы ни дури,

Душ пустоту не скроем от поэта

И не дадут ни теплоты, ни света

Кадила наши, наши алтари.


Г.Мелвилл

АКУЛА

Рядом с медленной, сонно скользящей акулой,

Бледной хищницей теплых лагун,

Рыбки лоцманы льются мерцающей струйкой,

Легкой тенью лазурной бегут.

Пасти розовый склеп, глотки черный провал

Не пугают стремительных слуг.

Пред главою Горгоны играют они

Или вьются беспечно вокруг.

За тройной частокол от врага ускользнув,

Копошатся в блестящих зубах,

В челюстях приоткрытых ленивой Судьбы,

Не боясь, что сомкнет их Судьба.

А на мрачных пирах, в стороне притаясь,

Друга грозного с трапезы ждут

И слепую, тупую, несытую тварь

К новой жертве спокойно ведут.


Эдгар Аллан По

СОНЕТ К НАУКЕ

Достойное дитя веков седых!

Все проницает твой мертвящий взор.

Что высмотрел в душе поэта ты,

Обыденным пресыщенный кондор?

Почтит ли мудрость призрачную тот,

Кто в мощном взмахе нестесненных крыл

Дерзнул достичь заоблачных высот

И в небе клад таинственный открыл?

Дриад из рощ, русалок из ручьев

Не твой ли изгонял холодный пыл,

Не ты ль послал низринутых богов

Искать приюта у иных светил?

Оставь певца в тени и тишине

С виденьями его наедине.


Редьярд Киплинг

ПЕСНЯ ПИКТОВ

Римлян пята тяжела.

Долго ли будет их рать

Наши сердца и тела,

Не замечая, топтать?

Мы, чуть пройдут их войска,

Стаей собьемся в ночи.

Пусть Стена высока,

Нам слово заменит мечи.

Что может ничтожнее быть

Радостей наших и бед?

Но дайте нам срок – заскрипит

Вашей державы хребет.

Метим мы в глаз, а не вы бровь,

Мы вас сгноим на корню!

Мы вам холерою в кровь!

Мы вам колючкой в ступню!

Моли в добротном сукне,

Червю, губящему дуб,

Малыми слабым – вдвойне

Труд их невидимый люб.

Так же мы малы, и нам

Так же неведома лень.

Крепко запомнится вам

Нами назначенный день.

Пусть мы бессильный народ –

Знаем, где сильных найти.

Мы поведем их в обход,

Все им покажем пути.

Снова полон и раззор?

Пикт будет раб, как и был.

Но вас погубит позор,

Мы спляшем у ваших могил.


Роберт Фрост

НЬЮ-ГЕМПШИР

(из поэмы)

Знавал я леди с Юга, так она

(поверить в это трудно) говорила:

«В моей семье никто не проработал

Ни дня и не попробовал продать

Хоть что-нибудь». Не то чтобы я против

Работы, я и сам не так давно

Работал, да и вам не запрещаю.

Но торговать – совсем другое дело,

Позор для человека и страны.

Мне в поезде один из Арканзаса

Хвалил свой штат за фрукты и алмазы.

«Алмазы? Фрукты? Там их – продают?»

Вопрос застал его врасплох: «Конечно!»

Но я-то был на высоте – «Ах, вот как...

Я вижу, проводник вам постелил.»

А то еще один калифорниец

Мне плел про свой великолепный климат.

У них, мол, там и натуральной смертью

Уже давно никто не помирает,

И только «Комитеты виджилантов»

Заботятся о пополненьи кладбищ,

Пускай уж будет все, как у людей...

Я знал поэта – из другого штата –

Ревнителя свободы вдохновенья,

Так он, кипя свободным вдохновеньем,

Все убеждал меня подать протест

(Да как бы не в стихах!) на акт Вулстеда,

А сами выпить мне не предложил,

Дождался, пока я поднес стаканчик,

Но, правда, после этого притих

И перестал сбывать свою идею.


ПОЧИНКА СТЕНЫ

Не по нутру природе загородки.

Мороз под ними вспучивает землю,

А солнце крошит верхний ряд камней,

И вот вам щель, где двое разойдутся.

Охотники, те действуют иначе,

Я хаживал по их следам и знаю -

Они на камне камня не оставят,

Чтоб только выжить зайца из норы

На радость псам. Но эти-то прорехи -

Руками, вроде, их никто не делал,

А вот поди ж ты, как весна - чини.

Я известил соседа за холмом,

И мы сошлись у стенки межевой,

Чтоб вдоль нее пройтись и все поправить.

Так с двух сторон на пару и пошли -

К кому упало, тот и подымай.

Один валун - почти кирпич, другой -

Ну чистый шар, такой кладут с заклятьем:

“Хоть полежи, пока не отвернулись”.

Пришлось порядком пальцы ободрать.

Игра игрой, как будто через сетку,

И я большого толка в ней не видел:

Здесь загородка вроде ни к чему.

Мой сад с его граничит сосняком.

- Ведь яблони не станут к соснам лазать,

Чтоб шишки шелушить? - ему сказал я,

А он:- Каков забор, таков сосед!

Смолчать бы, да весна ведь, я решил

Попробовать расшевелить соседа.

- Но почему забор? Добро б коровы

У нас паслись. Так ведь коров же нету.

И прежде, чем заборы городить,

Нехудо б знать, а что я ограждаю,

И от какой беды загородился?

Не по нутру природе загородки.

Что рушит их? (Чуть не спросилось - Эльфы?

Похоже, да не эльфы. Пусть бы он

Сам догадался.) Так его и вижу:

Что твой дикарь из каменного века -

Булыжники в опущенных руках,

И за его плечами тень лесная

Уже не тенью кажется, а тьмой.

Что думать над пословицей отцов -

Он рад, что вспомнил кстати и еще раз

Мне повторил: - Каков забор, таков сосед!


НАРУШИТЕЛЬ

Табличек нигде не вывешивал я

Да и плетней не стал городить.

Но земля-то здесь как-никак моя,

А вот повадился кто-то ходить.

И нынче заметно - прошел напрямик,

А не украдкой, не под шумок,

К роще моей и на мой родник...

Я себе места найти не мог.

В сланцах у нас трилобитов полно.

Что ж он, за чертовым рыщет перстом?

Они тут всем надоели давно,

Корысти немного, да дело не в том.

Не в том, что кто-то поднял над ручьем

Ракушку иль камешек невзначай,

Но так уж положено - чье здесь чье,

Ты, прохожий, будь добр, различай.

...Он постучал, попросил попить.

Счел-таки нужным придумать предлог -

Чего и хватило, чтоб я себя

Хозяином снова почувствовать смог.


ДВОЕ БРОДЯГ В РАСПУТИЦУ

Они шли по грязи нивесть куда

И меня застали за колкой дров.

Один испортил мне верный удар,

Рявкнув под руку “Будь здоров!”

Особо не требовались слова,

Я понял, с чего это он кричит -

Он хочет, чтоб я их колоть дрова

Нанял за деньги или харчи.

Колоды попались мне на подбор,

Хоть сейчас мяснику, что эта, что та,

И если удачно входил топор,

Скол был, как каменная плита.

Дав себе волю, я, не скупясь,

И силу тела, и жар души

Не на общее благо расходовал всласть,

А на дубовые кругляши.

Известное дело, в апрельский день

Чуть поутихло, да припекло,

И впору с солнца сдвигаться в тень -

Как в середине мая, тепло.

Но лишь заикнись, и в единый миг

Поймешь, что зря забежал вперед -

Морозом дохнет заснеженный пик,

И холод по-мартовски проберет.

Синичка, присев, позволяет слегка

Ветру ерошить свой хохолок.

Ее песенка все еще так тонка,

Что ни один не разбудит цветок.

Да ей и не хочется их будить,

По снежинке порхнувшей видит сама -

С бутонами лучше пока погодить,

В кошки-мышки играет зима.

Здесь летом, в пору иссякших ключей,

Берись хоть за ведьмин расщепленный прут,

А нынче в любой колее - ручей,

В каждом следу от копыта - пруд.

Радуйся влаге, но в оба гляди.

Мороз только рад, что его не ждут,

И солнце красное чуть зайди,

Кристаллы зубов ледяных тут как тут.

Мой труд был мне люб, а с приходом чужих

Стал как-будто дороже вдвойне,

И просьба немая этих двоих

Дала острее почувствовать мне

И цепкую силу в послушных руках,

И прочный упор расставленных ног,

И сталью весомой нагруженный взмах,

И в мускулах крови горячей ток.

Бродяги. Спали, Бог знает где,

И куда побредут на исходе дня?

Они, понятно, в своем труде

Соперником не признавали меня.

Людей среди наших лесов и гор

Не делят на умных и дураков.

Покажи, как ты держишься за топор,

И здесь тебе скажут, кто ты таков.

Мы, трое, знали - слова не нужны.

Им стоит помедлить, и, если не слеп,

Я увижу, что люди играть не должны

С тем, что другому насущный хлеб.

У меня любовь, а у них нужда.

Сочувствие вовсе не чуждо мне,

И впору бы сдаться - что да, то да,

Право здесь на их стороне.

Но меж призваньем и долгом границу

Пусть чертят другие, а мне не дано.

Они должны в любом деле слиться,

Как два моих глаза видят одно.

И только там, где они неделимы,

Труд с игрою плоды принесут

Любви и жажды неодлимой

Небу и будущему на суд.


КОДЕКС

Они втроем на заливном лугу

Из высохших валков копнили сено,

Поглядывая искоса на запад,

Где в освещенной солнцем черной туче

Сверкало все заметнее и ближе.

Как вдруг один из батраков воткнул,

Не говоря ни слова, в землю вилы

И прочь пошел. Другой остался в поле.

Хозяин был из городских, не понял.

- Что с ним стряслось?

- Да вы не то сказали.

- Что я сказал?

- Что надо торопиться.

- Копнить? Так дождь пойдет! В конце концов

Сказал себе под нос и полчаса

Тому назад!

- Конечно, вы не знали.

Но этот Джим такая уж дубина,

Он, видно, все же принял на свой счет.

Из здешних так никто бы не сказал.

Джим долго пережевывал, а все же

Не проглотил. Поэтому ушел.

- Он недотепа, раз меня так понял.

- Бог с ним. Зато вы кое-что поймете.

У нас при тех, кто знает свое дело,

Не говорят, что надо делать лучше

Или быстрей. Я сам других не хуже

И заплатил бы той же вам монетой,

Да просто знаю - вы здесь новичок.

Что на уме, то и на языке.

Я лучше вам про случай расскажу.

Мы как-то впятером за Салем, в глушь,

На сено подрядились к одному.

Сандерс. Терпеть его никто не мог.

Таких ребята кличут пауками -

Горбатый, тощий, от земли не видно,

Сухарь ржаной и ростом и обличьем,

Весь скрученный из жил. Зато работал!

И батраков загонит, и себе

Поблажки не давал. Он по часам

Не понимал, мне кажется. Ему,

Что с фонарем, что с солнцем - все едино.

Всю ночь в сарае возится, бывало.

А уж работников любил взбодрить!

Не под уздцы ведет, так погоняет.

Пристроится, бывало, на покосе,

По пяткам так и чиркает косой

(По-нашему - “играл на повышенье”).

Мне эти штучки вот как надоели,

Я стал за ним следить и раз, когда

За мной он увязался, чтобы сено

Возить в сарай, сказал себе - держись!

Я навил воз и повершил. Старик

Граблями причесал, сказал - Порядок.

Все было в самый раз, пока в сарай

Мы с этим возом к яме не добрались.

Вы ж знаете, что это не работа.

Пихавши вниз, никто не надорвался,

Сенцо, можно сказать, само идет,

Не то что нагружать, все вверх да вверх.

Зачем тут человека погонять?

Мы с вами бы, наверное, не стали.

А старый дурень вилы ухватил,

Нахохлился и заорал из ямы,

Что твой капрал в казарме, - Эй, давай!

Он, может, шутит? - я еще подумал,

Решил переспросить, - Что ты сказал? -

Чтоб не было ошибки, - Эй, давай?

- Ну да, давай! - опять, хоть и потише.

Спаси вас Бог такое говорить

Работнику, что знает себе цену,

И мне бы тут убить его - раз плюнуть.

Я навивал и помнил всю укладку.

Навильничка два-три пустил полегче,

Как бы в раздумье, а потом уперся

И все свалил, считай, за десять взмахов.

Взглянул лишь раз и сквозь пылищу видел -

Он там вертелся, словно в водопаде,

Одна башка наружу, - Получи,

Чего хотел. Донесся только писк,

Так верещит раздавленная крыса.

И вот его не видно и не слышно.

Очистив воз, я выехал остыть

И вытряхнуть труху из под рубахи,

Но вид мой наводил на размышленья,

И кто-то крикнул - Эй, а где старик?

- Соскучился? Откапывай, он в яме.

Я, видно, так себя за ворот тряс,

Что все доперли - дело тут нечисто,

И бросились к сараю. Я остался.

Потом мне рассказали. Поначалу

Они маленько раскидали сверху.

Нет ничего. Послушали. Ни звука.

Решили, что его я прежде кокнул

По голове, а забросал потом.

Копнули, крикнув. - Бабу не пускайте!

Но глянули в окно, и будь я проклят,

Коль он уже на кухне не сидел

Спиной к окну, ногами чуть не в печку -

И это в самый жаркий день в году!

А по затылку сразу было видно,

Что старика сейчас не то что трогать,

А и в окно подглядывать опасно.

Видать, я так его и не зарыл,

А только опрокинул, но и это

Хозяина в нем сильно уязвило.

Пробрался сзади в дом, чтоб не видали,

И к нам потом весь день не подходил.

Мы принялись за сено, а попозже

Заметили - он шел нарвать гороху,

На месте усидеть не мог никак.

- Ну, ты был рад, что дело обошлось?

- Да нет, не знаю... Трудно говорить.

Но, в общем-то, спокойно мог прикончить.

- Еще как мог! Он рассчитал тебя?

- Меня? За что?! Он знал, что я был прав.


НОЯБРЬСКАЯ ГОСТЬЯ

Когда Печаль моя со мной,

Мне дни осенние милы,

Над лугом ветер ледяной

И за дождливой пеленой

Деревьев черные стволы.

Всему, чем счастлива, она

Улыбку бледную дарит.

Пусть песня птичья не слышна,

Пусть ворс тяжелого сукна

Туман осевший серебрит.

Сырой дороги колея,

Небес свинцовых полумрак...

Да, может быть, не вижу я

Красот неброских бытия,

И ей неймется - как же так?

Но мне нагих ноябрьских дней

Краса открылась не вчера,

А гостья - я не спорю с ней,

От слов ее еще милей

Предснежья тихая пора.


КТО НЕ ПОЖИЛ В ДЕРЕВНЕ С МОЕ

Сгорела ферма. Закатный блеск

Сиял из полуночных облаков.

На пепелище лишь печь с трубой

Торчит, как пестик без лепестков.

Из всех построек одну обошел

Ночь напролет гулявший пожар,

И как звали хутор, нынче зовут

Прихотью ветра спасенный амбар.

Бывало, в проем его крепких ворот

Широким двором под цокот подков

Въезжали упряжки, таща за собой

Холмы тяжело груженых возов...

Теперь лишь птицы бывают здесь,

Влетят в окно, улетят в пролом,

Прощебечут тихо - как мы вздохнем,

Стоит задуматься о былом.

Для них опять зелена сирень,

И ожил тронутый пламенем дуб,

Им есть, где присесть - на кривой забор

Или на черный колодезный сруб.

Беда - она стряслась у других,

И все ж, послушав их воркотни,

Кто не пожил в деревне с мое,

Верно, подумал бы - плачут они.


ЗАБРОШЕННОЕ КЛАДБИЩЕ

Камням, чуть видным из травы,

Давно заметен недочет:

Еще влечет сюда живых,

Что ж мертвых больше не влечет?

Стихов надгробных общий глас:

“Тебе, пришедшему сюда,

Не миновать в урочный час

Остаться с нами навсегда.”

И камни, с их-то верой в смерть,

Задумались - в конце концов,

Куда же это люди деть

Своих сумели мертвецов?

- А стала смерть людей щадить,

Конец пришел похоронам!

...Ну, чтоб нам так не пошутить?

И чтоб им не поверить нам?


ГАННИБАЛ

Я не знаю поражений столь полных,

Я не знаю поражений столь давних,

Чтоб защитников проигранного дела

Было некому воспеть и оплакать.

СУХОЙ СНЕЖОК

Беспардонная галка

Отряхнула с сучка

Мне на плечи и шапку

Горсть сухого снежка,

Чем внезапно от сплина

Исцелила меня

И спасла половину

Пропадавшего дня.


ОГОНЬ И ЛЕД

Кто прочит миру смерть в огне,

А кто во льду.

Я ведал страсти, и по мне

Огня хватило бы вполне,

Но если заново в аду

Для нас придумывать беду

Начнут – я столько видел зла,

Что предсказать успех и льду

Мне мысль не кажется смела.


Из цикла «ФЕРМЕРША ИЗ-ЗА ХОЛМОВ»

ДОМОВОЙ

Всегда – вы слышите? – всегда,

После тяжелого труда

Вернувшись вечером вдвоем,

Они не смели в темный дом,

Замком не погремев, войти –

Пусть тот, кто молча взаперти

Их ждет, уйти успеет прочь.

Куда мрачней под крышей ночь,

И, торопясь зажечь огни,

Держали настежь дверь они.

НЕОТВЯЗНЫЙ СОН

Жена не находила слов –

Проклятая сосна

Оконный трогала засов

Ее лишая сна,

Неловко лапами скребла,

Часами, без конца,

Так непонятное стекло

Упрямого птенца

Влечет. И бредила она

В кошмарах об одном –

Что с ними сделает сосна,

Когда ворвется в дом.


УЛЫБКА

(ее слова)

- Чему он ухмылялся, не пойму,

Не то чтоб было весело ему,

Но улыбался точно – ты видал?

Небось тому, что получил лишь хлеб,

Он понял – мы бедны. И просто взял,

А мог ведь силой отобрать, и где б

С ним совладать. Иль, может быть, смешно

Было бродяге этому смотреть

На дурачков, которым суждено

До старости здесь жить и умереть?

Далеко ль он ушел за поворот?

А ну как в лес свернул и ночи ждет?

  • Чему он ухмылялся, не пойму,
  • Здесь пусто! Если кто-то не согласен,

Да скажет сразу, если же смолчит,

То пусть вовеки рта не открывает!

Считать людей в местах, где год от года

Все меньше их, и так куда как грустно,

Что ж говорить, коль их совсем не стало?

Мне, видно, нужно, чтоб живые – жили.


ДОМ СО ШПИЛЕМ

Что если вечность – всего лишь

Башня над зданием жизни,

Делающая дом храмом?

Ночью мы там не спим,

Жнем мы там не живем,

Наверху нам нечего делать.

Колокольня со шпилем над крышей

То же, что душа над телом.


БРАВАДА

(Из цикла «ПЯТЬ НОКТЮРНОВ»)

Не я ли в ночь бестрепетно шагнул,

Хоть ливень звездный в небе бушевал?

Ведь попади одна – и наповал,

Каков был риск! – представьте, я рискнул.


ПЕРЕПИСЧИК

Был вечер, ветер. Я пришел по делу

К бревенчатой избушке, крытой толем,

Об одной двери и одном окне.

Здесь, на делянке в сто квадратных миль

Она была единственным жилищем –

Но не нашел в ней ни мужчин, ни женщин.

(Да женщин тут и сроду не бывало,

Чего это я вспомнил вдруг о них?

Я послан был переписать людей

На вырубке – но их не обнаружил

Ни на одной из ста квадратных миль,

И дом, моя последняя надежда,

Замеченный с обрыва средь холмов,

Ободранных до камня, был заброшен.

Никто навстречу мне не показался,

Так, может, кто-то прячется, робеет?

Что осень, здесь не скажешь – все деревья,

Листвы не уронив, упали сами,

Лишь пней коротких кольчатые срезы

Еще сочатся сахарной смолой;

Но есть стволы, что догнивают стоя,

И осени не могут предложить

Ни листика, а ветерку – ни ветки,

Но он, без их поддержки обойдясь,

Мне все сумел сказать про время года –

То хлопал дверью, сорванной с крючка,

Что никого здесь нет, и прокричать???

Даже для эха слишком дальним скалам:

- Здесь пусто! Если кто-то не согласен,

Да скажет сразу, если же смолчит,

То пусть вовеки рта не открывает!

Считать людей в местах, где год от года

Все меньше их, и так куда как грустно,

Что ж говорить, коль их совсем не стало?

Мне, видно, нужно, чтоб живые – жили.


Эмили Бронте

СТАНСЫ

К врожденному, сколь ни горьки уроки,

Я вновь вернусь, внушенное забыв.

Пусть увлечет с исхоженной дороги

Меня мечты несбыточной призыв,

Но не в туман, где реющие тени

Вдруг двинут сквозь глухую пустоту

Навстречу мне от мира сновидений

Нас мягко отделившую черту.

Искать – но не в святом или великом,

И не спешить ушедшему вослед,

Не обращаться к полустертым ликам,

Полузабытым сказкам давних лет,

Пройти в который раз путем извечным

К сухим лугам, безлюдным до сих пор,

Где вереском бредут стада овечьи

Под вольным ветром с недалеких гор.


МЕЧТАТЕЛИ

Зигфрид Сассун

Их царство – смерти серая страна,

У них в далеком завтра доли нет.

В великий час пехота не должна

Припоминать своих обид и бед.

Пусть долг велит бойцу забыть свой страх

И пасть за ослепительную цель,

Под гром орудий видит он в мечтах

Очаг, жену и чистую постель.

В загаженных окопах крыс полно,

И хлещет дождь со снегом пополам,

Но мячик на лужайке снится нам

И светлый рай, потерянный давно:

Креветки с пивом, в выходной кино

И толкотня в трамваях по утрам.


Элинор Вили

В БЕЛОМ БАРХАТЕ

По кисее вечер вышит,

Тут и в двух шагах

Нас никто не слышит,

В белых снегах

Утопает нога.

Скользим, обуты в шерсть и шелка,

Чистая гладь снежных страниц

Белей свежесцеженного молока

Самой белой из кобылиц,

Пуха нежнейшей из голубиц.

Улицей, сна и безмолвия полной,

Мягкие мелькая,

Пышные белорунные волны

Нас повлекут,

В серебро облекая.

Отдадимся теней и линий

В белом бархате легкому бегу,

Тишиной спеленает иней

Покой и негу

Глубокого снега.


ОРЕЛ И КРОТ

Пристало лишь скоту

Вонючим жить теплом,

В простор и высоту –

За стоиком-орлом.

Над сутолокой толп

Вскипает пена зла,

Но в облака, как столп,

Ушла его скала.

Овец грозы порыв

В кошары гонит с круч,

А он, над бурей всплыв,

Встречает солнца луч.

А если не дано

Орлиных крыл тебе,

Не прячься все равно

Ни в стае, ни в гурьбе,

Со сворой иль гуртом

Судьбы не раздели,

Но бархатным кротом

Заройся вглубь земли,

К скелетам и камням,

От глаз и света прочь,

К истокам и корням,

В спасительную ночь.


ЭДНА СЕНТ-ВИНСЕНТ МИЛЛЕ

II

Здесь шла я в гору. Под гору мой путь

Ведет теперь. Длинны были скитанья,

Но им конец. Тебя мне не вернуть,

Ты лишь потеря, лишь воспоминанье.

Любовь с надеждой ношей не по силам

В горах остались, но дорогой вниз

Все мнится мне – взбираться легче было,

Подъем не так был крут и каменист.

Теплеет воздух. Колокольцев звон

С долины чуть доносится сюда.

Уже весна, на каменистый склон,

Как прежде, гонят пастухи стада.

Осталось повернуть последний раз,

Чтоб снежный пик совсем пропал из глаз.


Не лавр, не мирт – кладбищенская пыль

Покрыла нас, и не найти концов.

Наш смех надменный, наш любовный пыл

Давно не дразнят робких мудрецов.

Ты знал юнцов токующих. Их дети

На веслах в море вышли. Кто с кормы

Там прыгает вслед брошенной монете?

Не мы, любимый мой, уже не мы...

Не вам дразнить, вдыхающие ветер,

Тех, чей удел – земли немая пасть,

Вы призракам в лицо кричать не смейте,

Что мимолетна и фальшива страсть.

???


Всплывет воспоминанье незаметно,

Когда доймут обиды, горечь, страх,

И ты искать забвенья будешь тщетно

В делах, забавах, чих-то похвалах.

Согнувшись, в общем мнении упав –

Ты вспомни, что в тебе я находила

Ума и чести благородный сплав

В соединенье с мужеством и силой.

Неутомимо лезвие в косьбе,

Не скрыться никому от жницы злой.

Уже не я – любовь моя тебе

Вернет частицу гордости былой.

Ты только вспомни – и она опять

Тебя сумеет над людьми поднять.


Пока в последней четверти луна,

Я иль умру, иль буду вновь с тобой.

Нет муки злей, стократ сильней она

Любой морали, гордости любой.

Что скучные их кодексы вещают?

Не говорите, что их создал Бог –

Они молчат о том, что наполняет

Слезами и огнем мой каждый вздох!

Из тьмы во тьму на одиноком ложе

Я времени тяну тугую нить.

Пока живу, ты чувств моих не сможешь

Последнего, что есть у них, лишить.

Скажи еще под этой вот луной –

«Она в гробу» или «Она со мной».


Жилья из плоти, сердце, не жалей,

Один за все безумства будет спрос.

Дом твой, ты можешь волею своей

Его отдать, продать, пустить не снос.

Ты видишь – в изголовье лунный луч?

Ты слышишь – хрустнул гравий под окном?

Но скоро навсегда в стенах скрипучих

Тебя замкнет твой обветшалый дом.

«Что не успеет юность промотать,

Смерть скроет за кладбищенской оградой.

Мы молоды, дружок, чего нам ждать?» -

Латынь не блещет, но совет что надо.

Пока не поздно, старость обесправь,

На подлый страх полушки не оставь.


Колодец есть, в его бездонный глаз,

Пытай меня, я снова не взгляну.

В нем бил родник, но за ночь как-то раз

Таинственно иссяк, и в глубину

Ушла вода, хоть в засуху, бывало,

Сжигал до русла реки лютый зной,

Но также жерло мшистое сверкало

Зеркальной гладью влаги ледяной...

Есть слово, что я вымолвить не смею,

Лицо, что вспоминать я не должна.

Я знаю боль и не склонюсь пред нею,

Одна мне мука жгучая страшна –

То мысли о тебе, и их наплыв

Мне не снести, рассудок сохранив.


Наутро не забытой грустной грезой

Ночь погрузила в тень сиянье дня.

Читаю я, но медленные слезы

Текут, текут, страницы заслоня...

Печаль глухая тайным, темным корнем

Впилась и злей, чем непогоды гнет,

Терзает розу, точит гнилью черной,

Сухие трубки из листочков вьет.

В пруду лесном – хоть мелок он по краю,

Зарос кугой, и видно, как на дне

Мальки беспечно в камешках играют –

Пульс странный бьется в темной глубине.

...Прогонят сны меня из забытья,

Очнусь в слезах и плачу, плачу я.


Умрешь, не будет взгляд слепящий твой

Меня пронзать – внезапный, словно луч

Двойной двух звезд, что ночью грозовой

Сверкнут на миг в разрыв бегущих туч,

Двух злых светил, чей пламень голубой

В окне, раскрытом на холодный луг,

Испуганным глазам во тьме глухой

Вдруг явятся, чтобы исчезнуть вдруг –

Тогда-то, может быть, и я смогу

Забыть, зажив с другими наравне?

Нет, звезды те и в гаснущем мозгу,

Во мгле предсмертной воссияют мне,

И навсегда померкнут надо мной

В их блеске все огни ночи земной.


Боль смертную перенести суметь

И гибнуть вновь – для существа живого

Не слишком ли? С тобой разлука – смерть,

Так, может быть, и не умру я снова?

И Время, что насильно привело

Сюда зарю, а с ней начало дня,

Зачтет сполна содеянное зло,

Не станет больше торопить меня?

Ты обратишься в злаки и цветы,

А я останусь призраком румяным,

Паломницей в местах любви святых

Являясь этим нивам и полянам,

Чтоб ускользать, как и сегодня, прочь,

Когда рассвету уступает ночь.


Ну, не люби, дай божеству уйти,

Раз сделалась любовь тебе горька.

Ступай и сам, счастливого пути.

Будь юн и весел. Вот моя рука.

Я жаждала сильней. Не напоить

Пустыню ручейку, в ней сохнут реки.

Нужны тебе лобзания мои,

Как пыль во рту, как медяки на веки.

Но уходя, найди слова позлей,

Чтоб сжечь мне слезы, спину разогнуть

Пред хищной стаей лет, что ждут во мгле,

Чьи тени так легко вдвоем спугнуть,

Шагая в ногу с факелом во тьму.

Но горе – повстречать их одному.

Сестрица-Ночь, ты видела одна,

Как океан любви меня накрыл

И, захлестнув, вдоль каменного дна,

Терзая, влек в прибрежный черный ил.

Ты знаешь, Ночь, чей голос, чья рука

Могли б меня сквозь стынущую муть

Достать, поднять с холодного песка

И разбудить, и в теплый мир вернуть.

Шепни – а вдруг... Но от огня во тьму

Не поспешит он. Буря во дворе.

Утопленница – что она ему?

Песок в передней, лужи на ковре...

Одна лишь Ночь с заплаканным лицом

Здесь надо мною, на ветру сыром.

Хоть пуще злился ветер у ворот,

В нас страсти древний смерч из глубины

Вставал, и я шепнула, - Пусть метет!

Зато как ночи зимние длинны.

Лист облетел, последних птиц за ним

Давно стряхнула изгородь живая.

Подолгу прячет солнце светлый нимб,

Часы любви щедрее отмеряя...

Увы, уже не так в саду темно,

Деревья все виднее на снегу.

Чудовище разлуки, вот оно!

А я с тобой расстаться не могу...

Ночь куцая – не знал короче год –

Прощай! Рассвет. Длиннейший день встает.

Едва успел под поцелуем первым

Разжать бутон со вздохом лепестки,

Как прянули к корням слепые черви,

Сухой сорняк беды пустил ростки.

Сезонов смену мне, крестьянке родом,

Н проглядеть – теплу пришел конец.

«Зимой подуло, кончилась погода!»

Говаривал в такую ночь отец.

А ведь жила надежда и во мне

С тех пор, как я вошла в апрельский сад –

Не будет ли весь год подстать весне,

Теплее лето, позже листопад?

Но был жестоким первый же мороз,

И мы стоим у почерневших лоз.


Кто целовал меня, когда и где,

Забыла я, и чьи лежали руки

До утра под моей щекой – но звуки

Мне слышатся в сегодняшнем дожде.

То стух, то вздох, как будто друг в беде

Ждет слов моих, и сердце тихой муки

Полно. Забыты встречи разлуки,

Одна я в полуночной темноте...

Зимой суровой в белое закован

Не помнит клен про улетевших птиц,

Но слышит каждой веткой тишину.

Любимые ушли, имен и лиц

Не вспомнить мне, как не услышать снова

Звеневшую и смолкшую струну.


Хильда Дулитл

ОРЕАДА

Взбурли, океан,

Взметни

Островерхие сосны,

Выплесни их на скалы,

Накрой нас валом зеленым,

Хвойной волной затопи.


ЗНОЙ

О ветер, рассеки этот зной,

Располосуй,

Расхлещи.

Воздух плотен и густ,

Плодам упасть

Зной не дает.

Он давит снизу,

Круглит, наливает

Тяжелые груши.

Взрежь этот зной,

Пропаши, разломи,

Развали на лету.


Джеймс Джойс

Из цикла «КАМЕРНАЯ МУЗЫКА»

XXXVI

Летит лавина роняющих пену коней,

Ржанье и топот в грохочущий гром слиты,

Презрев поводья, всадники в черной броне

Заносят над ними свищущие хлысты.

Клич боевой покрывает цокот подков,

Под смех сверлящий со стоном проснусь в ночи,

Молот мрака в слепящем пламени снов,

Как в наковальню, в сердце мое стучит.

Скоро зеленогривые их ряды,

Выйдя из моря, с ревом на берег хлынут...

Разуму сердце не выручить из беды.

Любовь моя, зачем я тобой покинут?


Уиста Хью Оден

«Куда ты? – спросил у идущего ждущий, -

Долина в огнях, не вверяйся судьбе!

А смрадные чащи чем дальше, тем гуще,

Не там ли могила по росту тебе?»

«Напрасно, - нашептывал пришлому дошлый, -

Ты думаешь к ночи пройти перевал.

Не веришь советам, поверишь подошвам,

Там острый гранит, а ты думал – трава?»

«А птица? – пытливому молвил пугливый, -

А странная тень за корявым стволом?

А воя тоскливого переливы?

«Не время, не время идти напролом!»

«Далеко – ответил идущий ждущему.

«Не тебе там ходить» – сказал пришлый дошлому.

«Они ищут тебя» – пытливый пугливому,

Уходя от них, уходя от них.


Эдвин Мюир

ЗАМОК

Мы даже не ускоряли шагов,

По крепостным гуляя стенам

И глядя спокойно в просторы лугов:

Всего полмили до наших врагов,

Но разве они угрожают нам?

Опасности нет. Арсеналы полны,

От провианта ломится склад.

Одна другой выше три грозных стены,

И по тайным тропам со всей страны

Наши друзья на помощь спешат.

Ни мертвых нас не возьмут, ни живых.

Башни из гладких каменных плит,

Стальные ворота, глубокие рвы –

Нет, не сносить врагу головы,

Сюда и птица не пролетит.

А что враг хитер, так нам не впервой,

Отважен наш вождь, мы верны ему...

Но дверцу в башенке угловой

Открыл подкупленный часовой,

И они проскользнули по одному.

Понять, что случилось, мы не успели,

Как-будто камень рассыпался в прах.

Кто умер без стона в своей постели,

Кто принял смерть во дворе цитадели,

Кто в ходах подземных и погребах.

Как рассказать о стыде таком?

Пока гляжу я на белый свет,

Не забуду, как продали нас тайком –

Золото было нашим врагом,

Против него оружия нет.


Уоллес Стивенс

СТИХИ О НАШЕМ КЛИМАТЕ

I

Прозрачна вода в сверкающей чаше,

Гвоздики розовы и белы,

Комнаты снежный воздух

Пронизан светом, отраженным от снега,

От свежего снега.

К концу зимы предвечерья вернулись...

Гвоздики розовы и белы –

Но так хочется большего. День

Упростился: в чаше круглой и гладкой, в белом,

Холодном-холодном фарфоре

Всего лишь гвоздики.

II

Их законченной простотой

Ты избавлен от мук, она укрывает

Твое живучее, сложное, злое я,

Создав его заново в белом мире,

Мире чистой воды, сверкающих граней –

Но хочется, алчется большего,

Чем белый мир, пахнущий снегом.

III

Останется неуспокоенный ум

И жажда уйти, возвратиться

К давно воплощенному.

В несовершенном наше блаженство.

Запомни: несовершенное жжет,

И высшая радость

Лежит под горечью слов непокорных

И звуков упрямых.


Томас Стернс Элиот

ПОЛЫЕ ЛЮДИ

(из поэмы)

I

Мы полые люди,

Мы чучела,

Сухоголовые, сухоголосые,

Льнем друг к другу,

Склоняя соломенные тела.

Перешептываемся невнятно и тихо,

Как ветер в серых травах,

Иссохших в прах,

Как шуршат крысы

Битым стеклом в сухих погребах.

Контуры без формы, тени без цвета,

Сила в параличе, не движенье, а жест.

Те, кто не опускал глаз,

Переходя в царство смерти –

Если они и запомнили нас,

То не смятенными и не мятежниками,

А полыми людьми, чучелами.

II

Взгляд, что я встретить во сне не смею,

В призрачном царстве смерти

Являться не будет.

Там глаза просияют,

Как солнечный луч на обломках колонны,

Там ветер поющий деревья качает,

И в них голоса,

Звучащие вестью,

Далеки и церемонны,

Как гаснущие созвездья.

Не дай мне стать ближе

В сонном царстве смерти,

Позволь сохранить личину,

Крысиную шкуру, вороньи перья,

Жезл, посох и

В чистом поле

Быть тебе близким, как ветер,

Но не более –

Не надо последней встречи

В царстве заката.

III

Безжизненный край

Без конца,

Где все пропадают следы,

Где каменный идол ждет

Подношенья из рук мертвеца

В мерцании бледной звезды.

Вот так

В царстве смерти

После одинокого пробужденья,

В час, когда мы

Трепещем от нежности,

Чьи-то губу лепят не поцелуй,

А к разбитому камню моленье.

IV

Этих глаз там нет,

Там не бывает глаз.

Этот дол- кладбище звезд,

Пустое ущелье,

Отсекшее царства пропавшие.

В этом месте последних встреч

Найдя друг друга наощупь,

Мы избегаем слов

Н берегу, где вода прибывает.

Незрячие, пока наши глаза не зажгутся

Вечной звездой,

Не распустятся розой о ста лепестках

В сумерках царства смерти

Надеждой для полых людей

И только для них.


Д.-Г.Лоуренс

ЗИМНЯЯ СКАЗКА

Вчера лишь пятна белели на сером лугу,

А нынче все до травинки укрыла зима.

Иду по свежим следам в глубоком снегу

К темным соснам белым склоном холма.

Я не вижу ее, туман холодный упал

На черный лес и вяло-багровый закат,

Но она меня ждет на морозе. Пар на губах

И слезы с каждым вздохом ближе дрожат.

Зачем она здесь, зачем бежала, спеша?

Мы так близки к последнему рубежу...

Тропинка круче, медленнее мой шаг.

Зачем пришла она, зная, что я скажу?


КОЛИБРИ

Мне кажется, очень давно,

В немоте первобытной,

В шелестящей, шуршащей, гнетущей тиши

Летали только колибри.

Они, сверкнув, откололись

От бездушной, недышащей жизни,

Тлевшей в недвижном,

И зажужжали в сочных, ползучих стеблях.

Цветов тогда не было,

Только колибри блистали, обогнав мирозданье.

Их клювы пронзали зеленые слабые стебли растений.

Они были, быть может, огромны,

Как были когда-то рептилии или мхи.

Могучие, страшные монстры...

Мы просто глядим на них в телескоп

Времен не с того конца.

Нам повезло.


Стефен Крэйн

Из сборника «ЧЕРНЫЕ ВСАДНИКИ»

I

Черные всадники вышли из моря

В лязге щитов и копий,

В клацаньи каблуков и подков,

Космы по ветру и дикие вопли:

Конница греха.

II

В пустыне

Я видел монстра, голого зверя,

Он, сидя на корточках,

Держал в руках свое сердце

И поедал его.

Я спросил: «Вкусно, приятель?»

«Оно горькое, горькое», был ответ,

«Но мне нравится,

Потому что горькое,

И потому что это мое сердце».

VI

Корабль Вселенной у Бога вышел на славу.

Корпус, ветрило и снасти равно удались

Мастеру-На-Все-Руки.

Осталось приладить кормило.

Бог держал его наготове,

Оглядывая творенье, довольный и гордый.

Но – роковая минута – что-то случилось,

Заботливый Бог обернулся,

А судно скользнуло украдкой,

Коварно покинуло верфь,

Без кормчего и руля ринулось в море,

Где носится и поныне

Неведомым, странным путем,

Послушно меняя курс

По прихоти глупого ветра.

Над этим

Многие в небе смеются

Х

Если мир укатится,

Оставив черный ужас,

Бескрайнюю ночь,

Ни Бог, ни люди, ни опора

Мне не нужны,

Была бы ты и твои белые руки,

Было бы падение долгим.

XIV

Алая вспышка войны.

Все стало черно и голо;

Женщины плакали,

Дети бежали в смятеньи.

Явился некто, не понимавший, в чем дело.

Он спросил: «Почему?»

Ему ответил миллион голосов,

Все вразнобой,

Он так и не узнал причины.

XXI

Передо мной лежали

Многие мили

Снега, льда и жгучих песков,

Но я мог заглянуть дальше

И увидел страну

Бесконечно прекрасную

И прелесть той,

Что, гуляла в тени деревьев.

Я глядел,

И все пропало,

Кроме нее и красоты вокруг.

Но я взглянул снова,

С желанием,

И вернулись

Многие мили

Снега, льда и жгучих песков.

XII

Межзвездные выси

И нежные рощи под солнцем,

Замкнитесь в далекой красе,

Не светите слабому сердцу.

Пока она здесь,

В обители тьмы,

Ни золото дней,

Ни ночей серебро

Не манят меня.

Пока она здесь,

В обители тьмы,

Я ее жду.

XXIV

Человек гнался за горизонтом;

По кругу, все быстрей и быстрей.

Я был встревожен

И заговорил с ним.

«Это бесполезно» – сказал я,

«Ты не сможешь ...»

«Ты лжешь!» – крикнул он, пробегая.

XXVIII

«Истина, - сказал путник,

Это скала, могучая крепость;

Я часто бывал там

И взбирался на самую высокую башню.

Весь мир оттуда кажется черным».

«Истина, - сказал другой путник,

Это дуновение, ветер,

Тень и призрак;

Я долго гнался за нею,

Но не коснулся

И каймы ее одеяния».

И я поверил второму путнику,

И для меня истина –

Дуновение, ветер,

Тень и призрак,

И мне не удалось коснуться

Каймы ее одеяния.

XXIX

Лиловые молнии блеснули в тучах,

И рухнул свинцовый гром.

Молящийся воздел руки:

«Слушайте! Слушайте! Это глас Божий!»

«Нет, - сказал человек, -

Глас Божий шепчет сердцу

Так тихо, что душа замирает,

Притаившись,

Ловя мелодии,

Далекие, чуть слышные,

Как легкое дыхание,

И все существо обращается в слух».


Из сборника «ДОБРОТА ВОЙНЫ»

XI

Над пустыней

Безмолвие лунной долины.

Отсвет костра падает косо

На закутанные фигуры,

Перед ними женщина

Движется в такт

Рокоту барабанов.

Гибкие странные тени

Ее тело сонно ласкают

Или, ей повинуясь,

Шелестя, ускользают в песок.

Змеи шепчутся тихо...

Шепот, шепот змеиный.

Баюкающее качанье

И мягкий настойчивый шепот.

Темные струи ветра

Из аравийской пустыни

Шевелят высокое пламя

И кровавые блики ложатся

На закутанные немые фигуры.

Ленты из бронзы и изумруда

Обвили ей руки и горло,

И над песками усталые змеи

Движутся медленно, злобно, покорно,

Качаясь под свист и рокот,

И шепчут, шепчут чуть слышно.

Баюкающее качанье

И шнпот, шепот змеиный.

Достоинство проклятых всеми,

Величие рабства, отчаянья, смерти

В танце шепчущих змей.

XXI

Человек сказал Мирозданию

«Сэр, я существую!»

«Не думаешь ли ты, -

Был ответ, -

Что это меня к чему-то обязывает?»


Робинсон Джефферс

КАМНЕРЕЗЫ

Камнерез оружием мрамора с временем бьется.

Он обречен, забвение вызвав на поединок,

Но хлеб свой ест, не стыдясь, хоть и знает,

Как крошится, рушится камень,

А коренастые латинские буквы,

Шелушась, пропадают под дождем и снегом.

Так и поэт монумент свой возводит с усмешкой;

Время придет, ни людей не будет,

Ни беспечной земли.

До сердца почернев, сгинет и бравое солнце.

Но простояли же камни тысячу лет,

А на истерзанный ум льют миротворный бальзам

Строки старых стихов.


НОЧЬ

Отлив. Ускользающая вода

Обнажает скалы. Потоки пены

Льются с каменных плеч. Запад нехотя

Гаснет. Корабельный огонь

Бледно светит вдали

Над тяжело распластанным океаном

В низких облаках.

На темные горы, на темные сосны,

К длинным темным долинам мелеющих рек

Нисходит переливчатая тень,

Форма, куда отольется и где успокоится свет.

Над раздавшимся берегом она развернет свои темные крылья,

И океан признает ее торжество. О, душа, ей молящаяся,

И в тебе есть глубины, где она таится всегда.

И пленка волн наверху, вбирающая солнце, вбирает и ее,

Но с большей любовью. Белокурый кумир солцепоклонников

Рождает светы и шумы, войны, смех и рыданья,

Труд до пота, похоть, наслажденье и все пороки.

Покоем

Поят ее глубокие родники; солнце умрет, а она бессмертна.

Далеко отсюда горным лесом

Пробирается стадо косуль,

Стройных, как резные башенки красного дерева.

Ступают меж стволов

По темным папоротникам,

Спускаясь к ручью – сучок не хрустнет –

И окунают робкие рыльца в студеную воду.

В безопасности, упиваясь покоем, простите

Светляков святотатство, лампу в моем окне, блеск

Городов, светоч планеты и гордые звезды.

Августовской ночью в разрыв облаков краснеет Антарес,

Великий, древний факел, как Бог средь заблудших детей.

Двух земных орбит не хватит, чтоб его опоясать, этот

Огненный шар, непостижимо огромный, но для тебя, Ночь.

Что он? Не искра ли? Искорка, слабый далекий отблеск

Костра, умирающего в пустыне у колодца в песках. Бедуинами

Покинутого на рассвете... Какие пучины искушают

Нас, псалмопевцев? Наш образец высоты – ближний холм,

Иссеченная морем скала – образец постоянства.

Отлив, растрогав просторы ночи

Одинокими голосами,

Повернул; глубокий, темно-блестящий

Океан навалился на сушу,

Простирая все дальше

Свою холодную силу: настанет пора, Ночь

И тебе зажечь свои звезды вновь.

Упившись покоем, когда же прилив двинет на берег?

Фонтаны, бьющие светом, Антарес, Арктур,

Устали, они все поют ту же песнь, но в мечтах о безмолвии.

Гигант земного неба, Орион, блещет, но грезит тьмою.

И жизнь, светящая человеку и мошке, и волку с холмов,

Одержимая страстью продлиться, насытиться, страстью

Плодить себе подобных, где-то в глубине помнит

Тихое материнство, покой яйца и лона,

Первую и последнюю тишину: милую Ночь, воспоминание

И пророчество, очарование тьмы.

Я, как и все; мы хотим любить долгую жизнь

Искренне; так моряк любит море и правит к гавани.

Ум людской изменился?

Или скала, скрытая в пучинах души,

Поднялась из воды? За столько веков

Кто был смел и не пробовал заселять

Межзвездную тьму ни ангелами, ни людьми?

Но тем дороже нынешняя правда. Жизнь так нежна, так одинока,

Смерть перестала быть злом.


ОКЕАН

Киты уходят на юг; я вижу их фонтаны,

Встающие из черного моря: огромные темные глыбы горячей плоти

Пашет глубокое холодное море, стремясь на сбор

К мексиканскому берегу, вода там теплее, они спешат

К тяжеловесным утехам любви: весь гигант от плавников до дыхала

Пылает, как звезда. В февральский шторм радуга блещет

Над черным океаном; высокие пенные струи

Встают опадают под ветром. В океане не пахнет апрелем;

Откуда эти создания знают, что близко весна?

Они помнят предков,

Ползавших по суше, мелких, как выдры; уйдя в море,

Они стали исполинами. Уходите в океан, малыши,

Чтобы вырасти или погибнуть.

Мальки форели

Сверкают в ручьях, летящих с прибрежных гор,

Язычками живого огня: но бывает,

Они сходят с ума от тоски по простору и воле;

Выскользнув из каменных челюстей,

Они уходят в море, к ждущим с древних времен

Длиннотелым акулам. Кто выживет, станет стилхедом,

Исполинской форелью океана. Уходите в великий океан,

Чтоб вырасти или погибнуть.

О, дерзкие дети,

Насколько разумней спокойно плавать в ручье,

Пусть малышами. Но в вас вселяется дьявол,

Вы уходите в открытое море, там ваша доля, берегитесь зубов.

О и это неважно. Есть глубины и пики, вам недоступные,

Где студенистые чудища прячутся в норах, в мрачных сумерках,

Хлыстоногие, ненасытные; а милями ниже,

Глубже глубокого, на дне, в темноте,

Пригнетенные весом целого мира, призрачные рыбы, как освещенные

Галеоны с иллюминаторами по бортам

Проплывают, поедая друг друга: чтобы выжить,

Надо сожрать другого: но в придонной жиже

Роются гигантские черви, огромны и медлительны, как ледники,

Слепые, безмозглые трубы, полные грязеподобной плоти,

Сосущие не добычу, а падаль, требуху и отбросы

Сверху. Они проползают по ярду в год

Там, где ни лет, ни солнца, ни времен года, а мгла и слизь,

Ничего не тратя на действие, только на мерзкое тело.

О дерзкие,

Вырасти вам суждено иль погибнуть? В этом ли дело, смысл слова

В сравненьи,

Великое просто не так мало, а смерть – измененная жизнь.

Дениз Левертов


РОМАН

Подул ветерок. Недописанная книга

Шуршит, шевелится, страницы

Белые и желтые рассыпаются,

Складываются по-новому.

Один белый листок ускользает под дверь.

И стиснутые в своих

Начерно набросанных жизнях, мужчина и женщина

Морщатся от боли. Их кот,

Вызевывая свой звериный секрет,

Шевелится в клетке вычеркнутого абзаца.

Они живут (когда живут) в страхе

Ослепнуть, сгореть, задохнуться под

Грибообразным облаком в Год Таракана.

И они хотят (как и мы) вечного

Сегодня, они хотят, чтобы этот страх

Был вымаран тотчас же жирным черным

Волшебным карандашом с каждой страницы,

Чтоб эти листки были скомканы с хрустом

И брошены в огонь,

А когда они станут пеплом,

Пусть печку остудят и вычистят,

И кувшин с цветами

Будет стоять на ней в весеннем свете.

А пока из страницы в страницу они

Что-то покупают, создавая видимость

Полной жизни; спорят, горько замолкают,

Ездят, двигают мебель, сеют

Отчаянье друг в друге

И вдруг в мгновение ока

Спасают один другого слезами,

Жалостью, нежностью –

Попадаясь на крючок этих чудо-лекарств.

Но у них все-таки есть

  • Ведь есть? – как и у нас –

Дни благодати, они

Медлят, напрягаются,

Выражение прорезается,

Проступает сквозь гримасу.

Что-то разомкнутое сцепляется.

По сцене, по фразе идет возвращение

К жизни, к богам.


Уильям Снодграсс

ВОЗВРАЩЕНИЕ В САН-ФРАНЦИСКО, 1946

Мы толклись на носу весь день напролет,

Чтобы за дымкой увидеть твой контур знакомый,

Наша первая жизнь. А в небе висел самолет

И девичьим голосом пел: «Вы снова дома...»

Вдруг навалились откуда-то тупость и страх.

Что может застать врасплох нас на берегу?

Разве не знаем мы нынче, как знали вчера,

Что захотят продать нам и в чем солгут?

Что сбились мы в кучу, как зайцы у полой воды?

Нам скажут, что делать, так было уже не раз.

Выдержав все какой еще ждем мы беды

От этой страны, привыкшей жить напоказ?

Чайка кричит, просит объедков. Мост-великан

С дневным потоком машин вырос в полнеба.

Скоро женские руки наполнят тебе стакан,

Подадут горячего мяса, мягкого хлеба.

Ешь не спеша, а хочешь – дерись или пей,

Деньги швыряй на девчонок и барахло,

Шляйся ночами в пляшущем блеске огней

И засыпай, когда уже рассвело.

Пусть все, что предложат нам, решено наперед,

Выбор за нами, мы платим по всем счетам.

То, что осталось и выжило, нам не соврет,

И к старым друзьям мы придем по старым следам.

Все ближе и ближе к порту наш пароход,

Вот Алькатрац на фоне лиловых гор.

За кормой закрылся пролив Золотых Ворот,

Словно калитка в старый знакомый двор.

Наоми Лейзерд

ВЫ С НАМИ

Мы очень рады, что вы сочли нужным

откликнуться на объявление. Форма,

в которую вы сумели облечь ваш ответ,

привлекательна и оригинальна.

Она сразу обратила на себя внимание.

Тот факт, что вы не медлили,

а ответили сразу, также

говорит в вашу пользу. Он означает,

что вы человек решительный,

а такие нам и нужны.

Сколь многие нынче страдают

от недостатка решимости.

Мы полностью одобряем все,

что вы сказали. И больше всего то,

как вы это сказали.

Вам, очевидно, понятно,

что нам нужны люди с юмором.

Уверяем, это имеет

первостепенное значение.

Вы рассказали нам о себе так много,

но этот рассказ

был краток. Большое достоинство.

Нам очень понравилось. Наконец,

вас не ожесточило

все пережитое. Это

мы находим просто необыкновенным.

Теперь пора сказать - мы не прочь

увидеться с вами.

Мы приглашаем вас

прибыть к нам на вечер.

Каждый, кому мы послали

столь же благоприятный ответ,

там будет. Дорога за ваш счет.

Но поездка того стоит.

Встреча вас развлечет.

Если ваши надежды не оправдаются,

мы не сможем

предложить вам компенсации, но

включим вас в список

наших постоянных корреспондентов.


УКАЗ О ПРАВЕ НА СУЩЕСТВОВАНИЕ

Карточка удостоверяет:

ваше досье изучили,

и результат благоприятен, число

очков “против” не превышает

числа очков “за”.

Несколько слов: эта карта

итог многих лет

напряженной работы.

Поднятым материалом

охвачено все население.

Многому вопреки,

мы продвигались вперед и можем

гордиться своим достижением. Эта карта

позволяет избежать лишних усилий.

Многое отныне станет легче,

теперь меньше шансов на проволочки

из-за неудач, забывчивости

или недоразумений.

Других удостоверений

не нужно.

Кому бы вы ее ни показали,

он тотчас признает

ваше право на существование

и не потребует дополнительных доказательств.

Заметьте:

наши специалисты создали систему,

не имеющую себе подобных. Здесь не просто номер:

микропечать на обороте

дает достаточно сведений

для самой суровой проверки.

Все, кому положено

в ближайшее время будут

снабжены ключом для расшифровки.

Предъявите карточку,

это все, что нужно.


УКАЗ О НОВОСТЯХ С ФРОНТА

Все сообщения, поступившие к вам,

верны. В районе, известном под именем фронта,

больше никто не спит.

Согласно последней сводке

дети родятся там с открытыми глазами;

даже цыплят на пыльных дорогах

шатает от бессоницы. Несчастий

не избежать, и нет

ни малейших шансов договориться.

Никто не знает, чем все это кончится.

Однако, мы делаем все возможное,

чтобы покончить с этим. Наши усилия

к настоящему времени увенчались успехом.

Военные действия локализованы

в ограниченной области, на фронте.

Слухи о том, что фронт приближается,

не отвечают действительности. Все знают,

что фронт где-то там,

в другом месте,

и мы присмотрим за тем,

чтобы он там и остался.


УКАЗ НА ПЕРЕЕЗДЕ

Пересекать пути запрещено;

нарушитель карается смертью.

Вам разрешается

жить у путей,

заниматься своим делом,

ездить, зводить семью -

но лишь по эту сторону рельсов.

Некоторые скажут,

что поезда здесь больше не ходят.

Но они ходили,

и движение может возобновиться.

В совете идут горячие споры

о разрешении движенья.

Все обстоятельства учтены.

Коалиция, выдвигающая возражения

против движенья поездов,

утверждает, что положение и без того

опасно. Поезда

создадут недопустимый риск

для жизни и имущества граждан.

Их главный довод:

при нынешнем положении

риск сведен к разумным пределам.

Противная сторона предлагает

ограничить движенье

двумя поездами в год.

Время от времени,

когда сочтут нужным,

вас будут ставить в известность

о ходе обсуждения.


УКАЗ О ЗАЧИСЛЕНИИ

Создается новая группа.

Как раз такая, к какой вы всегда хотели

примкнуть, но не могли себе представить,

что это возможно. Ее состав

ограничен строго: зачисленные должны отвечать высоким требованиям.

Прочие допущены не будут.

Те из вас, кто уверен,

что обладает необходимыми достоинствами,

могут взять анкеты

в нашей конторе. Отвечайте на вопросы

как можно правдивей. Хорошие отметки

ставятся также за находчивость

и воображение. Эта группа

уже оформляется и обещает

стать движущей силой

нашего общества.

Если вам не удастся

попасть в эту группу, создается другая

с более широким составом.

Эта группа ни в каком отношении

не хуже первой. У нее

свои стандарты. Они весьма высоки.

С заявлением о приеме

во вторую группу обратитесь в подобающее место.

Если она будет укомплектована прежде,

чем рассмотрят ваше заявление,

или ваша квалификация

будет сочтена недостаточной,

не огорчайтесь. В наши планы

входит создание третьей группы.

Все претенденты,

не попавшие в первую или вторую,

автоматически зачисялются в третью.

Это не значит, что уровень

третьей групп ниже.

Просто там требования другие.

Мы будем рады

приветствовать вас в той группе,

куда вы в конце концов

попадете. Как бы то ни было,

мы знаем, что вас ожидает

славное поприще.


УКАЗ ОБ ОЧЕРЕДНОСТИ

Очереди выстраиваются справа

и слева. Вы должны занять место

в одной из них. По тщательном размышлении

выберите очередь, которая вас больше устроит.

Встаньте последним.

Обе очереди движутся змейкой. Однако,

внимательно приглядевшись,

вы обнаружите небольшие различия.

Та, что справа, движется быстрее,

а левая неторопливей,

что может оказаться удобней

для некоторых целей.

Попробуйте поглядеть, куда они идут;

выбор за вами.

Все возможное сделано,

чтобы обеспечить ваши права.

Стоит иметь в виду:

встав в правую очередь,

вы умрете нищим.

Если предпочтете левую,

ваши глубочайшие убеждения

окажутся чушью.

Куда бы вы ни встали,

вам придется провести в очереди

значительное время. Выбирайте с толком.

Переход из одной очереди в другую

запрещен безусловно.

Здравый смысл

вам подскажет, что в своей очереди

вы станете

ЧАСТЬ 1
ЧАСТЬ 2
ЧАСТЬ 3
ЧАСТЬ 4
Подняться вверх
Подняться вверх