Публицистика



С ДРОВАМИ В XXI-й ВЕК?


Все трудней обогреть человечество

И все проще дотла его сжечь.

Виктор Гаврилин

Этот двойной упрек лирика физикам нельзя не признать справедливым. Громадные запасы энергии накоплены в орудиях массового уничтожения, а тепла и света не хватает. Обсуждение энергетических проблем идет бурно. Высказываются все — политики, экономисты, журналисты, экологи. Но в этой разноголосице почти не слышно тех, кто реально, на основании знания истинного положения вещей, представляет себе, что на нас надвигается.

Начну с сокращенного воспроизведения заметки из номера «Аргументов и фактов», вышедшего в канун Нового года: «9 ЧАСОВ НАД ПРОПАСТЬЮ. В понедельник, 9 декабря, страна оказалась на грани энергетической катастрофы. Примерно в 15 часов по московскому времени приборы, регистрирующие электрическую частоту Единой энергетической системы, начали фиксировать ее стремительное падение. По существующей инструкции были отключены электросети ряда небольших городов. Чуть-чуть оставалось до того, чтобы отдать команду остановки реакторов на ядерных электростанциях. Благодаря усилиям российских энергетиков, взявших на себя контроль за ЕЭС СССР, к полуночи по московскому времени кризис удалось преодолеть. Причиной же, по словам специалистов, стала своеобразная противофаза между промышленными потребителями электричества, не отключающими себя по графику, и электростанциями, испытывающими огромный дефицит в топливе».

Как известно, самая глубокая из пропастей — финансовая, в нее можно падать всю жизнь. Справедливость этой истины мы сейчас проверяем на себе, наше общество и пресса этим справедливо озабочены. Заметка «АиФ» — гораздо более редкий пока пример озабоченности нашим сползанием Б пропасть энергетическую. Ее каменное дно на головокружительной глубине давно со страхом различают отечественные энергетики всех специализаций, но их попытки пробиться со своими предупреждениями к аудитории наших средств массовой информации редко бывают успешными.

Что же за паника с частотой? Ее снижение означает, что недопустимо перегруженные генераторы станции замедляют вращение. «Поддать пару» АЭС не может, режим зажнт. Когда сетевые перекосы достигают критических значений, выход один — заглушить реакторы. А запустить их снова можно не раньше чем через двое суток, причем на этот срок станция из поставщика анергии превращается в потребителя — реакторы нужно принудительно охлаждать, Не все знают, когда и с чего началась чернобыльская авария — за сутки до взрыва с безобидного звонка диспетчера республиканской энергосистемы, настойчиво просившего из-за острой нехватки мощностей отложить остановку четвертого блока на плановую перегрузку топлива. Выгоревшая, выдохшаяся, забитая под завязку радиоактивными шлаками активная зона реактора РБМК должка была протянуть еще двадцать четыре часа. Уже еле тлевшую цепную реакцию персоналу пришлось «раздувать», форсировать методами, запрещенными регламентом эксплуатации. Манипулируя управляющими стержнями в недопустимых масштабах, они фактически слепили из РБМК другой аппарат и именно на ном начали в ночь на двадцать шестое апреля эксперимент с выбегом генератора. Насколько этот реактор отличался от стандартного РБМК, ясно по результату: когда в последний момент оператор нажал на кнопку АЗ-5, после чего РБМК должен вставать — и всегда вставал — как вкопанный, этот реактор пошел в раз. гон и взорвался...

Так что энергетический голод не просто вызывает сбои в энергоснабжении, он может быть прямо опасен. Сами электрические сети, а не только энергопроизводлщие установки могут быть источником крупнейших, катастрофических неприятностей. Кстати, последняя авария на ЧАЭС, выведшая из строя второй блок, тоже началась с сетевого, а отнюдь не с реакторного происшествия.

Сама сегодняшняя судьба ЧАЭС достаточно показательна для состояния нашей энергетики. Почему ее не отключают? От нее остался огрызок, точнее огарок, работающий на тридцати процентах доаварнйиой мощности. На правительство Украины, на ее Президента общественность республики оказывает жесточайшее давление — остановите немедленно! Эксплуатация станции в Центре зараженной зоны обходится очень дорого, но с остановкой тянут, как только могут,— и не зря. Кравчук и Фокин, в отличие от большинства населения, прекрасно «сознают безвыходность ситуации, в которой на счету буквально каждый мегаватт. Те угрозы, о которых речь шла выше, им прекрасно известны. А в то же время ядерное горючее в количествах, достаточных для многолетнего обеспечения электроэнергией всего нынешнего населения нашей бывшей страны, уже вы копано из недр и лежит на складах. Только той его части, которая переведена в немедленно готовую для использования форму тепловыделяющих сборок, нашим АЭС хватит на несколько лет. И непосредственно па каждой станции есть запас свежего топлива для многомесячной работы. Эта обеспеченность и автономность и наше время дорогого стоят. Но в разных местах холодающей Европейской части, насилующей работающие «с колес на износ» огневые ТЭЦ, на различных стадиях сооружения заброшены десятки ядерных энергоблоков, многие буквально накануне пуска. Неужели только тотальный энергетический крах с развалом экономики заставит нас взяться за голову? Он, кстати, гораздо ближе, чем многие думают, и чреват социально-политическими потрясениями совершенно того же порядка, что и те, в ожидании которых мы сейчас дрожим из-за нехватки продуктов питания. Но продовольственный кризис, можно надеяться, этой осенью минует. А энергетический только начался. Он в самом ближайшем будущем заслонит все остальные экономические и социальные проблемы. Впрочем, «заслонит», наверное, не то слово. Он все их обострит. Положение катастрофично уже сего. дня, мы не осознаем этого только из-за резкого падения производства с соответствующим падением энергопотребления. По моему глубокому убеждению, более важной темы для общественного обсуждения сейчас нет.

...Сперва запасы горючего кончились вблизи крупных городов, затем нехватки распространились на большие районы и целые страны. Цены на топливо за несколько лет выросли впятеро. Европа бросилась искать альтернативные источники энергии... Это что, из репортажа времен нефтяного эмбарго? Нет, это о событиях... семнадцатого века, когда на нашем континенте разразился первый энергетический кризис. Горючее, о котором шла речь в предыдущем абзаце,— дрова. Они как-то вдруг стали дефицитом, и в поисках замены человечество набрело, в частности, и на будущий хлеб промышленности — каменный уголь. Он служил людям долго и верно и еще послужит. Наряду с ядерным горючим это единственный вид природного топлива, которого хватит минимум на тысячу лет. Поэтому, говоря об энергетическом балансе предвидимого будущего, мы в первую очередь должны комбинировать эти два источника, трезво взвешивая их достоинства и недостатки.

Источники, называемые нетрадиционными,— солнце, ветер, приливы, геотермальное тепло — ставят для разработчиков и реализаторов огромные проблемы из-за неравномерной распространенности, малой концентрации или ненадежности. Поэтому пока их использование оправдано в редких случаях. Для внедрения в национальные и региональные энергосети они не готовы и не будут готовы в обозримом будущем, хотя усилия, направленные на их разработку, значительны и в нашей стране. Публика о них знает мало, поскольку результаты, мягко говоря, скромны. Призывы к их дальнейшему расширению встречают прохладный отклик в плановых организациях по прозаической причине — средства просто некуда вкладывать. Если эти «отечественные» соображения не убеждают, достаточно взглянуть на такие максимально динамично развивающиеся при отсутствии собственных энергоресурсов страны, как Япония, Южная Корея, или китайский остров Тайвань. Там сроки внедрения сколько-нибудь перспективных научно-технических достижений измеряются не десятилетиями, как у нас, а месяцами,— но ни конкурентоспособных ветряков, ни гелиоустановок нет в бесконечном перечне японских технических чудес...

Часто упоминаются в качестве забытого резерва малые ГЭС, которых были тысячи, а сейчас почти нет. Понятно, почему нет. Простой расчет показывает, что в равнинных местах с тысячи квадратных километров — площади целого района —едва соберешь сто киловатт. Реальная средняя мощность наших установок такого типа была 50 киловатт. Для замены одного блока-миллионника их нужно 20 тысяч. И на каждой дамба, плотина, турбина, генератор, трансформатор, один-два человека обслуги... Это в десятки раз дороже и огневой энергетики, и атомной, пусть никто на этот счет не обманывается. «Рассеянная» гидроэнергетика эффективна только в гористых странах — Норвегии, Швеции, Италии. А крупные высотные плотины с емкими водохранилищами — тоже источник опасности, особенно в районах с высокой сейсмичностью. Мы справедливо озаботились судьбой Армянской АЭС в случае сильного землетрясения. А что будет при десяти баллах, скажем, с Нурекским каскадом? Прорывы плотин с тысячными жертвами — отнюдь не неслыханное дело в мировой практике. В Вайоне (Италия) в 1963 году при такой катастрофе погибло 2118 человек. В 1979 году разрушения и хаос, вызванные прорывом плотины Морви-Мачу в Индии, были так велики, что число жертв можно было оценить только очень приблизительно — от пяти до пятнадцати тысяч человек. А всего в мире с 1960 года произошло по крайней мере двадцать прорывов плотин, каждый из которых унес больше ста жизней.

В послечернобыльский период стремление найти надежную и безопасную замену ядерной энергетике совершенно понятно, как и острокритический анализ абсолютно всего, что с ней связано. Но непонятно, почему в отношении к альтернативным источникам наблюдается противоположная крайность. Нет такой необоснованной, непроверенной, а то и просто нелепой до безумия энергетической панацеи, которая не получила бы сочувственной прессы пли даже активной пропаганды миллионными тиражами. И автору приходилось слышать ссылки на эти статьи как на указание реальных альтернатив с трибун научно-практических конференций, обсуждавших проблемы регионов с острым энергетическим дефицитом.

В течение первого десятилетия после своего открытия ядерная энергия была лишь ужасной разрушительной силой. Такого трагического начала биографии не знает ни один из традиционных видов энергетики. В этой зловещей тени протекала с самого начала —- и протекает до сих пор —- работа специалистов по мирному использованию атомной энергии. Ядерно-энергетический комплекс в развитых странах прогрессировал хорошими темпами, по с самого начала конъюнктура отрасли была резко различна в разных странах и испытывала более сильные колебания БО времени, чем, пожалуй, это характерно для любой другой отрасли мировой экономики. Причина — настороженное отношение широкой публики. В то не время Франция, Япония и Бельгия, которым на ископаемое топливо рассчитывать особенно было нечего, наиболее последовательно придерживались принятых темпов строительства АЭС. На их программах сравнительно слабо сказалась дате авария АЭС «Три Майл Айленд». Это происшествие в 1979 году надломило многие диаграммы в мировой ядерной энергетике. К концу восьмидесятых годов мировая ядерная энергетика достигла впечат. ляющях показателей. В 26 странах действуют более четырехсот ядерных энергоблоков общей мощностью свыше трехсот миллионов киловатт. Они дают 18% всей производимой электроэнергии. По доле АЭС в производстве электроэнергии лидируют Франция и Бельгия, где этот показатель на уровне 70%, Бельгия по площади почти точно равна Киевской области. Страна располагает семью энергоблоками АЭС, суммарная мощность которых в полтора раза превышает доаварийную мощность ЧАЭС. А экологическую культуру во Франции и Бельгии смело можно отнести к числу образцовых.

Как же выглядим мы в этом «Клубе двадцати шести»? В разных отношениях по-разному. По абсолютной выработке электроэнергии — третье место, а по доле (13%) — лишь семнадцатое. По этому показателю нас опережают не только развитые капиталистические страны, но и большинство стран Восточной Европы: Чехо-Словаиин (27%), Болгария (36%), Венгрия (40%). Они используют нашу технику.

В сентябре 1987 года, когда во Франции почти не было ядерных энергоблоков, остановленных на перегрузку, они дали наибольший за все время вклад в суммарное производство электроэнергии — 80,5%. в том же году в число крупных французских городов, где питьевую воду берут из рек, выше по течению которых расположены мощные АЭС. вошел, ни много ни мало, Париж. На берегу Сены неподалеку от столицы (и считанных километрах от границы Большого Парижа!) вошел в строй первый блок АЭС «Ножан» мощностью 1300 мегаватт — один из самых крупных в мире. Вслед за ним запущен и второй блок. «Ну. еще бы,— так и слышу я голос отечественного Оппонента,—нашли. с кем равняться! Да разве у них талой уровень безопасности?!» Согласен, уровень другой. Но он но всем другой. С введением западных стандартов безопасности лам пришлось бы закрыть сто процентов предприятий в большинстве отраслей экономики. «Но в других отраслях не бывает чернобылей!» — слышу я тот же голос. Еще как бывают, уважаемый Оппонент, В нашей стране произошли десятки — если не сотни — технических и тсхногенных экологических катастроф, каждая из которых уже погубила или подорвала здоровье несравненно большего числа людей, чем Чернобыль со всеми его реально оцениваемыми последствиями. Мы еще поговорим о проблемах безопасности подробней, а пока приведу два примера. Первый — узбекская хлопковая монокультура с бутифосом ц качестве дефолианта и ДДТ в качестве инсектицида при массовом использовании детского и юношеского труда па отравленных плантациях. Погибли сотни тысяч людей, заметно пострадали миллионы, нанесен непоправимый , ущерб здоровью и генофонду большого народа. По самим скромным оценкам, эти последствия н тысячу раз тяжелее реальных чернобыльских. А сравнима ли реакция на них с реакцией на Чернобыль? Второй пример — армянское землетрясение:. «Да вы что! — взовьется Оппонент. — Это же непредсказуемая и неостановимая стихия! Как можно сравнивать?!»

Сравнивать можно. Непредсказуемая — да, а неостановимая — извините. Американцы ее остановили. Землетрясение в Калифорнии было точно такое же, как в Армении, и в гораздо более густо населенном районе. А людей погибло в сто раз меньше. Подвел один-единственнъй строительный объект — дорожная эстакада. Кстати, из пяти калифорнийских АЭС, находившихся в зоне землетрясения, не пострадала ни одна, а три из пяти даже не прекращали работу, не изменили режима. Земля в Армении не убила никого, всех убили собственные дома - мгновенно рухнувшие многоэтажки, построенные в заведомо сейсмоопасной зоне с нарушением всех божеских, человеческих и технических законов. Тридцать тысяч человек, как корова языком... Часто говорят о безответственной отношении работников л руководителей атомной энергетики к своим обязанностям, что в привело к Чернобылю. Давайте сравним. Все непосредственные виновники аварии — а таковые были -- заплатили за нее либо мучительной смертью, либо разрушенным здоровьем и тюрьмой, а те, кто повыше,— жизненным крушением. «Разборка», была весьма сиропная, не все о ней знают. А с кого спросили за сотни тысяч тонн смертельной! отравы, вылитой на среднеазиатские поля? За девятиэтажные карточные домики Ленинакана?

Я уж не говорю о тех «непроизводственных» сферах, где из-за несоответствия мировому уровню мы несем самые тяжелые потери. Сейчас это медицина—сотни тысяч лиших смертей ежегодно. А несколько десятилетий назад — «правоохранительные» органы. Последствия их деятельности можно сравнить только с полномасштабной ядерной войной. Но никто не призывает закрыть все больницы и разогнать всех юристов. Гильотину от мигрени прописывают только ядерной энергетике.

Пора поговорить о печальных фактах и цифрах. Вытекающие из них — пусть приближенные — закономерности необходимо знать каждому, кто хочет здраво судить о факторах риска, которыми все «богаче» становится наша жизнь.

3

— Вы когда умрете?

Тут уж буфетчик возмутился,

Это никому не известно и никого не касается,— ответил он.

— Ну да, неизвестно, - послышался все тот же дрянной голос из кабинет,— подумаешь, бичом Ньютона! Умрет он через девять месяцев, в феврале будущего годи, от рака печени в клинике Первого МГУ. в четвертой палате.

М.Булгаков. «Мастср и Маргарита»

Этот пассаж на классики черного юмора, увы, не неуместен в рассуждениях, к которым мы приступаем. Для высказывания некоторых мрачных н достаточно точных пророчеств совсем не обязательно принадлежать к свите Воланда. Работник ГАИ скажет вам, что в будущем году на дорогах страны погибнет сорок тысяч человек, и не слишком ошибется. Найдите нужного человека в клинике Московской медицинской академии (как институт она выделилась из Первого МГУ вскоре после визита Воланда в Москву), и, если уговорите, он вам скажет, сколько примерно пациентов умрет там в будущем году от рака печени и в какой палате. Статистика знает все, В том числе и это. Все факторы, существенно влияющие на каждую из составляющих человеческой смертности учтены и контролируются. В большинстве стран мира соответствующие данные никому не приходит в голову засекречивать, они регулярно детальнейше публикуются и общедоступны. У нас же они семьдесят лет хранились строже атомных секретов. Впервые занавес приоткрылся лишь в 1989 году, когда в «Правде» промелькнула — и осталась практически незамеченной! — одна цифра. За 1988 год в нашей стране от несчастных случаев, не считая транспортные катастрофы, погибло д в ести четырнадцать тысяч человек. Для сравнения приведем хоть и довольно старые, зато более детальные американские данные.

Годовой индивидуальный риск гибели для граждан США

Причина или место несчастного случая Число погиб. % Причина или место несчастного случая Число погиб. % Автокатастрофы 55 791 49,9 Падение предметов 1 271 1,1 Падение 17 827 15,9 Электротравма 1 148 1.0 Пожары и ожоги 7 451 6,7 Железн. дороги 884 0,8 Утопление 6 181 5,5 Удар молнии 160 0,14 Отравление 4 516 4,0 Ураганы (среднее) 90 0,08 Охота 3 309 2,1 Радиац. аварии 0 0 Промышленность 3 054 1.8 Прочие 8 695 7,7 Авиация 1 778 1,6 Водный транспорт 1 743 1,6 Всего 111 898 100

Итак, не считая транспортные катастрофы, в Америке от несчастных случаев погибает втрое, а на душу населения — вчетверо меньше, чем у нас. Из-за примитивной техники безопасности, низкого качества оборудования, расхлябанности, и прежде всего пьянства, мы на производстве, а пуще того в быту несем ежегодно потери, сравнимые с потерями под Сталинградом, или на Курской дуге, или при штурме Берлина — и считаем их нормой! Это сообщение никого не взволновало. Ядерную энергетику критикуют справедливо, но сравните же, сравните...

Пожалуй, лучшей журнальной публикацией о катастрофе 1986 года стала «Чернобыльская тетрадь» Г. Медведева. Это профессионально точное, безжалостное описание. Не все обратили внимание на то, что там впервые перечисляются данные о самых серьезных авариях на наших АЭС за весь период развития мирной ядерной энергетики, за тридцать дочернобыльских лет. Упомянуты 22 случая, в двух из них погибло 17 человек, и все в нерадиацнонных авариях.

У нас сейчас, не стесняясь в выражениях, резко критикуют бывших руководителей атомной промышленности за излишне оптимистическую оценку безопасности АЭС. Но данные, приведенные Г. Медведевым, показывают, что А. П. Александров. А. М. Петросьянц и другие никого не пытались ввести в заблуждение, они говорили то. что знали и видели: аварийность на АЭС была невелика по любым меркам — погибал в среднем один человек в два года, а наша национальная, не вызывающая ни у кого особенных возражений норма — двести тысяч в год!

В интуитивной оценке опасностей различных источников энергии царят жестокие заблуждения. В «Литгазете» была напечатана подборка стихов белорусского поэта Геннадия Буравкина о Чернобыле. Стихи, понятно, горькие. Вот старая крестьянка прощается с печью:

Только с тобой и поделишься Перекрещу тебя, печка.
Горем-кручиной, Сиротской рукою
Горькой слезою, И истоплю на прощанье
Надежным огнем под лучиной. Берестой сухою.

Поэта понять можно — характеристик русской печи как энергоустановки с точки зрения безопасности он знать не обязан. Да их н не просто узнать, сегодня- статистика, мягко говоря, не афишируется. Обратимся к статистике предреволюционной - печи с тек пор не изменились. «По неполным данным, в одной только быв. Европейской Россия за 15 лег произошло более миллиона пожаров. которыми было уничтожено 2 809 000 дворов-хозяйств и причинено убытка более чем па 15 млрд. руб.» (БСЭ, 1-е изд., т. 45, с. 825). Речь идет о первых годах нашего века. Не знаю точно, сколько стоит сегодня тогдашний рубль, но одно ясно — печка, свечка и лучина причиняли Российской империи ежегодно полновесные чернобыльские убытки, оставляли без крова н пускали по миру 200 тыс. семей, т.е. не меньше миллиона человек. Побирающиеся погорельцы были таким же привычным элементом городской обстановки, как извозчики и дворники.

Данные о жертвах БСЕ не приводит, но не вызывает сомнений, что эта «дровяная энергетикаа» примерно два раза за столетие выжигала всю Россию дотла, и в этом «надежном огне» сгорели сотни тысяч трогательно влюбленных в свои печи старушек — увы, нередко вместе с малыми внучатами. При почти стопроцентном деревянном строительстве это было просто национальным проклятием, второго такого разрушительного, кровавого монстра, как русская печка, история энергетической техники не :знает. Ее просто смешно сравнивать. скажем, с реактором РБМК, при всех его чернобыльских грехах Горят заживо, и угорают до смерти до сих пор — в количествах, не сравнимых с жертвами чернобыльской катастрофы. Большой вклад сейчас дает, конечно, электричество, но и наша печная энергетика все еще не мелочь. А суммарная цифра лишающихся крова в результате пожаров — она недавно появилась в печати — у нас так и осталась па уровне деревянной России — миллион человек в год. Много хлестче, чем в Чернобыле. И ежегодно!

Прикинем: у нас минимум десять миллионов дровяных печей средней тепловой мощностью примерно 50 кВт — эти в пятнадцать раз больше суммарной мощности наших энергетических ядерных реакторов. Правда, коэффициент использования мощности у реакторов примерно на порядок выше, но, в общем, наша ядерная энергетика все еще догоняет дровяную, основанную на средневековых — буквально, а не фигурально! — установках. А следует иметь р. виду, что н а единицу производимой продукции (в данном случае энергии) любая техника тем опаснее, чем примитивнее, этот правило исключении не знает. И какие бы претензии мы ни предъявляли к персоналу АЭС, все-таки ни пьяных вдребезги, ни пятилетних, ни восьмидесятипятилетних операторов там нет. А у русских печек? И при всем том число сложенных в их честь гимнов можно сравнить, только с числом послечернобыльских стихотворных проклятий атомным реакторам.

Трагический парадокс: чем больше жертв, тем они привычнее, тем меньше на них обращают внимание. Они стали нормой, никому не приходит в голову, что главный источник опасности именно здесь, что именно с ним можно и совершенно необходимо бороться. Предпочитающие привычные опасности непривычным забывают смысл слова «привычный» — ведь это именно то, что губит и калечит людей повсеместно и повседневно, А радиационные аварии — редчайшая, неслыханная вещь — н именно поэтому их боятся!

Жизнь, повторим, бесценна. Но каждый, кто интересовался количественной стороной проблем безопасности, знает, что существует очень полезное и статистически достаточно четкое понятие стоимости спасения одной человеческой жизни от разного рода опасностей. Эта величина сильно зависит от рода опасности и от уровня развития страны. Например, проще, дешевле всего спасти от голодной смерти ребенка в Африке, для этого достаточно примерно ста долларов в год на продовольствие П от нехватки этих сотен в мире ежегодно умирают миллионы детей. В развитых странах «цена спасения» неизмеримо выше — сотни тысяч или даже миллионы долларов. И важно не промахнуться, правильно их вложить -— в дорожные знаки, или В средства связи, или в пожарные машины, или в одноразовые шприцы, или я органы регулирования реакторовАЭС (самое эффективное, кстати,— кардио - и шоковые, бригады «Скорой помощи», там стоимость спасения жизни около пяти тысяч долларов). Неправильно израсходовали, выбросили на ветер один из выделенных па технику безопасности миллионов— значит, убили одного, а то и нескольких человек...

Читатель, конечно, обратил внимание на единственный ноль в американской таблице и, возможно, успел подумать — ну, подобрали годик! Нет. Эта как-то не подчеркивается, но за всю тридцатилетнюю историю ядерной энергетики в странах, где соответствующие данные публикуются, не было ни одного радиационного происшествия на АЭС с человеческими жертвами — оказатель удивительный, если вспомнить остальные графы нашей таблички.

Как уже упоминалось, практическое использование атомной энергии началось я стимулировалось исключительно из-за возможностей военного применения. С одной стороны, это обеспечило совершенно немыслимый в нормальных условиях масштаб прилагаемых усилий и темпы ввода объектов. С другой, именно из-за спешки, обстановки строжайшей секретности, абсолютной новизны н непривычности возникающих проблем техники безопасности проблемам этим или не уделялось достаточного внимания, или принимаемые меры лишь временно снимали остроту, приводя потом к тяжелым последствиям. Это относится как к нам, так и к американцам, но в нашем случае трагическим осложняющим обстоятельством стало то, что административным руководителем советском программы создания ядерного оружия в решающий период конца сороковых - начала пятидесятых годов был Берия. Кроме того, вся работа пелась под неослабным прессингом личного сталинского контроля, в обычной тогда обстановке подозрительности, слежки и доносительства. На результатах это не могло не сказаться. Научные руководители программы были во многом лишены возможности обеспечить и нормальные условия труда для эксплуатационного персонала первых установок (а в самые ответственные и опасные пусковые периоды И.В.Курчатов и его ближайшие сотрудники сами работали я этом качестве), и нужный уровень охраны окружающей среды от радиоактивного загрязнения. О результатах наша широкая общественность начинает узнавать только сейчас — зачастую с возмущением. Приходилось слышать и читать гневные вопросы типа: «А как это все допустили», «А какие Советы депутатов трудящихся вообще давали разрешение на строительство этих объектов?!», «Почему их руководители и ученые молчали?! Пуст отвечают за последствия!»

Самое сметное в том, что с разрешениями все в порядке. Стоит ли бросать сегодня камни в те областные Советы, которые в 1946 году стеснялись отказать Лаврентию Павловичу в его ненавязчивые просьбах? Так ли уж непонятно, почему молчали ученые? Что те далекие времена, вспомним обтановку в стране в чернобыльском апреле 1986 года. У академика А.Д.Сахарова впереди был еще почти год ссылки. Анатолию Марченко предстояла провести последние полгода своей жизни в Чистопольской тюрьме и там погибнуть. Редактором «Огонька» был А.Софронов. Положение в средствах массовой информации ни в чем существенном не изменилось с брежневских времен. Не работники атомной промышленности полвека создавали в стране обстановку, когда никому, за исключением жертвующих собой единиц, н в голову не приходило сказать всю правду о каком бы то ни было крупном событии — тем более о трагедиях. Случись чернобыльская авария пятью годами раньше, страна ее не заметила бы. А сейчас пресса забыла, что она писала о Чернобыле в первые дни и недели, и теперь двухсотмиллиметровыми гвоздями прибивает к позорному столбу за умолчания и недостаточную резкость самокритики ведущих наших энергетиков и радиологов, которые, кстати, в полном составе рванули в Чернобыль первыми же рейсами и работали там, пока не выбрали свою дозу на двести лет вперед. Сейчас у нас справедливо выражают сочувствие и поддержку жертвам экологических бедствий в самых разных отраслях и регионах. Единственное исключение — работники старейших предприятий ядерного комплекса. Они слышат только злорадное: «Сами заварили, сами и расхлебывайте!» А ведь давление машины государственного насилия, вынуждавшее пренебрегать не только охраной окружающей среды— такого понятия просто не существовало! — но и жертвовать своим здоровьем и жизнью, было в нашей стране сильнее, чем где-либо.

Самым первым предприятием нашей атомной промышленности был расположенный в Челябинской области огромный реакторный и радиохимический комплекс, который сейчас называется химкомбинат «Маяк». В 1989 году опубликованы основные данные об экологической обстановке в районе комбината спустя сорок лет после его ввода в строй, включая последствия мощного аварийного выброса 1957 года и загрязнение озер высокоактивными промышленными стоками. В связн с запоздалой публикацией данных об уральской аварии у общественности сложилось мнение, что секретность материалов об экологической обстановке на предприятиях оборонного ядерно-промышленного комплекса — наша национальная монополия. Но это далеко не так, достаточно сослаться на американский пример. «Холодная война» была суровым испытанием для гласности и за океаном. Строительство первого в мире предприятия по производству плутония, Хэнфордского завода в штате Вашингтон, началось В 1943 году, в нем участвовало 45 тыс. человек. Были построены сначала три реактора, и к середине 1945 года создано атомное оружие. Территория, принадлежащая комплексу,— около 15 тыс.кв.км (это многократно больше, чем зона «Маяка»). Хэпфорд расположен на полноводной и быстрой реке Колумбия, сток которой больше стока Волги. Отходы сбрасывались и в нее. Документы об экологической обстановке в районе завода были совершенно секретными до 1986 года. Их частичная публикация (гриф снят примерно с 19 тыс. страниц, но это далеко не все) привела к обнародованию данных, вызвавших резкую реакцию общественности.

С 1944 по 1955 год н атмосферу было выброшено свыше полумиллиона кюри йода-131, причем только в 1945 году — 340 тыс, кюри. В декабре 1949 года во время проведения так называемой «зеленой серии» —экспериментальной обработки партии реакторного топлива всего с 16-дневной выдержкой — в течение суток выбрасывалось 5500 кюри. Уровень заражения местности превысил тогдашние предельно допустимые нормы — а они были гораздо выше теперешних — В 11 тысяч раз па территории предприятия и в несколько сот раз — на прилегающей местности. Мотивировка для осуществлении «зеленой серии» заключалась в том, что, по предположениям, русские, спеша создать ядерное оружие, обрабатывали топливо после краткой выдержки, и хэнфордские результаты предполагалось использовать для отработки методов радиационной разведки. На заводе «REDOX», запущенном в 1952 году, было девять больших выбросов, в основном рутеиня-106. В некоторых случаях мощность дозы вблизи предприятия повышалась до 16 рентген в чае (!), а в других местах заводской территории — до 5 рентген в час. «Горячие частицы» нитрата аммония, содержащие рутений, обнаруженные на полях близлежащих ферм, «жгли, как спичка». Внутрилегочная мощность дозы при вдыхании такой частицы оценивалась в 60 рентген в час. Никаких предупреждений населению не было. Последний — девятый! — из хэнфордских, «реактор N» тепловой мощностью 4000 МВт проработал 24 года и после Чернобыля был остановлен на модернизацию. Вряд ли его запустят снова. Это тоже бескорпусной графитовый реактор, аналогичные наши установки проработали до закрытия без серьезных аварий по сорок лет. Опыт именно этих установок послужил аргументом в пользу схемы, выбранной для реакторов РПМК, так что взята она не с потолка и испытана была очень серьезно. Поэтому говорить, что за рубежом нет графитовых канальных реакторов чернобыльского типа, не совсем правильно. Энергетических нет. а промышленные были, да еще накис, самые мощные в мире!

При всем этом за почти полвека работы гигантского ядерного военно-промышленного комплекса США всего четыре человека получили смертельную дозу радиации — три случая на экспериментальных реакторах и один на заводе по переработке топлива. Полных официальных данных о наших происшествиях с летальным исходом на оборонных ядерных предприятиях у меня нет. Однако юность моя прошла в городе Челябпнске-40 (теперь он называется Челябинск-65). На комбинате «Маяк» в самые суровые годы работали мой отец и его сестра. На основании того, что я слышал, можно заключить, что число погибших от лучевых ударив у нас и у американцев близко — по несколько человек. Что касается экологии, то у американцев, на их счастье, не было взрывов, а только утечки. Они дают фантастически высокие, но строго локализованные уровни загрязнения. В августовском номере журнала «Атомная энергия» за 1989 год опубликованы материалы «Радиационная авария на Южном Урале в 1957 г.» и «Радиационная безопасность населения, проживающего в районе расположения предприятия атомной промышленности». Эти материалы комментировались нашей печатью, но создается впечатление, что даже те, кто активно добивался и добился их публикации (честь им и хвала), прочли ее недостаточно внимательно, поэтому мы к ней ненадолго вернемся.

29 сентября 1957 года в результате нарушений в работе системы охлаждения бетонной емкости, в которой хранилось свыше 70 т высокоактивных отходов химического производства, произошел перегрев и тепловой взрыв. Из полной активности порядка 20 млн. кюри в окружающую среду было рассеяно около 10%. Облако первоначально поднялось на высоту 1 км, и по мере его прохождения и осаждения на поверхность земли за 11 часов сформировался Восточно-Уральский радиоактивный след, размеры которого по границе активности 2 кюри/км составили примерно 105х9 км. Общая площадь, подвергшаяся радиоактивному загрязнению, составила около 15 тыс. кв. км.

Важнейшими отличиями этой ситуации от чернобыльской были: отсутствие в выпадениях короткоживущего изотопа Йод-131 (период 8 дней), активность которого в Чернобыле составляла 95% полной начальной; вся активность была выброшена практически мгновенно и осела гораздо быстрее и компактнее. Она сравнительно медленно спадала вдоль оси следа и быстро — в поперечном направлении. На оси вблизи источника выброса она достигала очень высоких значений — 15000 кюри/кв.км в сумме и 4000 кюри/кв.км по самому опасному долгоживущему изотопу — стронцию-90. Напомню, что в белорусском Полесье, например, загрязнение по стронцию в очень немногих местах превысило 10 кюрн/кв.км, а граница зон отселения так же, как и на Урале, примерно соответствует уровню 2 кюри/кв.км. Мощность дозы в максимально загрязненных местах, находившихся на территории предприятия, достигала 0,6 рентген/час, что в десятки тысяч раз выше естественного радиационного фона.

При оценке задним числом поведения участников и очевидцев аварий и 1957-го, и 1986 года у нас сейчас чаще всего совершенно не принимается во внимание решающее обстоятельство; эти люди — от рядовых работников до руководителей довольно высокого ранга — имели дело с невиданным и неслыханным, никто из них долго, иногда трагически долго, не понимал, что именно произошло. Руководство не забило сразу тревогу, не приняло мгновенного решения об эвакуации — да. Но вспомним, что пишут Г. Медведев и Ю. Щербак: эксплуатационники, опытные реакторщики загорали в теплый предмайский выходной на крышах, наблюдая, как буквально синим огнем горит их реактор! И, гуляя, подходили поближе, посмотреть. Практически то же самое вспоминает один из свидетелей уральской аварии, мой бывший одноклассник. Взрыв произошел на расстоянии прямой видимости от их здания. Первое, что многие из них сделали.— распахнули окна верхних этажей и повисли на подоконниках, стараясь получше рассмотреть, что случилось. А два миллиона кюри сыпались буквально им на головы... Пусть те, кто из безопасного пространственного и временного далека проявляет сейчас не всегда справедливый гнев, помнят об этом. Возможности для борьбы с последствиями происшествия такого масштаба тогда были гораздо скромнее, чем теперь. А места глухие, даже настоящего шоссе Челябинск — Свердловск не было, только большак, а кругом осеннее бездорожье. Ни вертолетов, ни портативных раций. Эвакуация населения из трех самых загрязненных пунктов началась на седьмые сутки и закончилась на десятые. Шестьсот человек, проживавших на территории со средним уровнем загрязнения по стронцию 500 кюри/кв.км, получили эффективную эквивалентную дозу около пятидесяти рентген. Для среднего уровня 18—65 кюри/кв.км эвакуация была завершена черед восемь месяцев, полученные дозы составили 12—44 рентгена соответственно (всего свыше 2 тыс. человек). За год были отселены 4200 человек из районов с загрязнением 9 кюри/кв.км (6 рентген), за два года — последние три тысячи человек (3 кюри/кв.км, 2.5 рентгена). Первые три года обследования состояния здоровья эвакуированного населения и жителей районов, прилегающих к зараженной зоне, проводились ежегодно, затем раз в десять лет и продолжаются в настоящее время. Единственный зарегистрированный на большой статистике отрицательный аффект — временное уменьшение числа лейкоцитов в крови (у 21% обследованных), которое через несколько месяцев прошло. Не только погибших, но и ни одного госпитализированного с признаками лучевой болезни не было.

Но пора послушать недоверчивого Оппонента: «Знаем мы вашу статистику! Все это одно вранье! Это была страшная катастрофа, тысячи трупов, читайте прессу!» Я читал прессу. Но я хорошо знаю людей, которые с этим происшествием знакомы не понаслышке, начиная, как упоминалось, с тех, кто работал в виду эпицентра и получил больше всех, и кончая медиками, включая и тогдашнего прозектора комбинатской медсанчасти, которого не миновал ни один городской покойник. Всем этим людям я верю, как себе, и все они подтверждают то, что написано в сообщении.

* * *

Конечно, и на АЭС, как на любом крупном производстве, всякое бывает: чушки надают людям на голову, случаются короткие замыкании и пожары, кто-то проваливается в люки или попадает под напряжение. Но это не связано с ядерной спецификой, а кроме того, если на человека надевают белоснежный комбинезон, докторскую шапочку, респиратор «Лепесток», зачехленную обут, и выпускают сквозь полуметровой толщины дверь в реакторный зал (который па Западе еще и сверкает грозной хирургической чистотой), человек поневоле подбирается и на чушки с люками тоже начинает оглядываться внимательнее обычного. Но исключения, конечно, бывают.

А откуда же чуть ни еженедельные сообщения в прессе об авариях с «утечкой радиоактивности» или даже о «катастрофах, парализующих работу АЭС»? Поговорим об этом подробнее на примерах опять-таки американских. Мы уже упоминали о жестком госконтроле .за работой американских АЭС, но о степени этой жесткости еще не дали настоящего представления.

Мельчайшие отклонения от инструкций по эксплуатации регистрируются. Поскольку в подавляющем большинстве случаев их и происшествиями-то назвать нельзя, используется общий термин «эксплуатационные события». За 1985 — 1986 годы, например, их зарегистрировано 3500. Сведения — и слухи — о многих проникают в прессу, прежде всего местную и расходятся, как круги по воде, за национальные границы, причем по хорошо известному свойству слухов оценка случившегося всегда меняется только в одну сторону. На самом же деле лишь четырнадцать случаев из указанного общего числа были расценены Комиссией по ядерному регулированию как аварии и потребовали расследования на месте. Только один из этих случаев был связан с человеческими жертвами. Он не имел никакого отношения к радиационной безопасности.

Какие же меры принимает Комиссия? В каждом номере ежеквартального журнала «Нюклеар сэйфти» («Ядерная безопасность») сообщается о десятках штрафов, наложенных на владельцев АЭС. Штрафы такие: мелкие нарушения режима доступа (неопечатанная дверь, посетитель с пропуском, но без сопровождающего и т.д.) — 25 тыс. долларов. Охранник задремал на посту — уже 75 тысяч. Замечания пожарной охраны на зачете по технике безопасности для операторов — 50 тыс. Размыкатели, рассчитанные по паспорту на 480 вольт, использовались в шестисотвольтовой цепи — 50 тыс. Рабочий получил за квартал дозу 3,29 бэр при норме 3,00 бэр - 50 тыс. Профилактически работы на резервном генераторе с дизельным приводом закончены за 90,5 часа вместо регламентных 72 часов — 100 тыс. Уронил ли работник индивидуальный дозиметр в контейнер с использованной спецодеждой, состоялась ли ежеквартальная инспекция девятого числа вместо седьмого по графику — минимальный штраф в 25 тыс. и публикация в журнале, который расходится по всему миру. Штрафы за более серьезные нарушении достигают 500-900 тысяч. А когда Комиссия получила сообщение о том, что оператор АЭС «Пич Боттом» уснул в пультовой, станция была немедленно остановлена и закрыта, и потребовались почти двухлетние усилия, чтобы получить разрешение на возобновление работы. А эта станция о двух блоках входит в энергосеть одного из крупнейших городов США — Филадельфии.

Если кому-то показалось, что автор пересказывает это с оттенком неодобрения, то только показалось. Персонал АЭС совершенно необходимо держать в страхе божьем. За халатность и разгильдяйство людей, бывает, жестоко наказывают и мазут с углем — но не так, как могут при случае наказать уран с плутонием.

Но собственно несчастные случаи на электростанции, будь она атомная или тепловая (ТЭС), отнюдь не исчерпывают ущерб, наносимый топливно-энергетическим комплексом людям и окружающей среде. Для полной оцепил н анализа этого ущерба приходится проходить по довольно длинным цепочкам.

В 1988 году произошли дна всем известных случал мощных взрывов на железнодорожных станциях Арзамаса и Свердловска... Читатель, видимо, споткнется — при чем тут это? А вот при чем. В одном случае было сказано глухо, что взорвался «взрывоопасный груз», а в другом более четко — «промышленные взрывчатые вещества». Эти вещества используются главным образом в горнодобывающей промышленности, в частности, в топливной, в разрезах и забоях. Поэтому соответствующую долю несчастных случаев, происходящих при производстве и транспортировке взрывчатых веществ — а мы уже поняли, что случаи тут бывают ой-ой,—следует относить к издержкам энергетики. Объем использованных ВВ примерно пропорционален переработанной горной массе. При добыче урана она на единицу результирующей мощности примерно и 40 раз меньше, чем при добыче угля.

Для работы ТЭС в миллион киловатт в течение года требуется 4 миллиона тонн угля, т.е. примерно 11 тыс. тонн ежедневно. Статистика показывает, что добыча такого количества угля вследствие несчастных случаев на шахтах стоит жизни трем-четырем шахтерам ежегодно. Еще минимум один человек погибает при перевозке этого угля по железной дороге. Таким образом, если бы вместо ЧАЭС работала угольная электростанция равной мощности (четыре блока-миллионника), то она отнимала бы жизни двадцати шахтеров и железнодорожников ежегодно. У АЭС этот показатель, как сказано, в сорок рал меньше. А транспорт жидкого и газообразного органического топлива вообще один из самых аварийно опасных видов промышленной деятельности, в атомной энергетике ничто с ним не сравнится. За последние десятилетия в мире зарегистрировано по крайней мере четыре взрыва — три на трубопроводах (Мексика, Бразилия. СССР) н один с дорожным танкером,— в каждом из которых погибло около пятисот человек. И столкновения а

втоцистерн с легковыми автомобилями и автобусами, при которых люди, бывает, гибнут десятками, к разряду особых сенсаций не относятся.

Но все упомянутые цифры еще далеко не самые тяжелые. Мы начали с них, поскольку смерти при несчастных случаях — трагические, из ряда вон выходящие события. Прямая причина в каждом случае бесспорна. Но гораздо выше «тихая» смертность среди населения, вызванная и выбросами вредных веществ в атмосферу, и некоторыми нашими собственными вредными привычками.

6

— Знаете, как слово «вермут» буквально переводится с немецкого языка на украинский? Не знаете? «'Чернобыль».

Профессор Я.А.Смородинский за рюмкой вермута.

Действительно, оба эти слова в своих языках означают «полынь», а напиток вермут по происхождению — полынная настойка. Символика нашего эпиграфа довольно многозначительна. Все разговоры об экологической, радиационной в частности, обстановке, о патогенных, мутагенных, канцерогенных аспектах порчи окружающей среды, откровенно говоря, становятся беспредметными, как только мы вспомним об алкогольной проблеме. По разрушительному воздействию на потомство, например, бутылка водки приблизительно эквивалентна нескольким рентгенам (не миллн! не мнкро!) внешнего гамма-облучения — примерно предельной годовой профессиональной дозе. Но профессиональная доза размазана на год, а бутылка водки выпивается залпом, отсюда разница в последствиях. Простая оценка показывает, что наше душевое потребление спиртных напитков эквивалентно многим сотням Чернобыле в год. Генофонд нации этим в значительной степени разрушен.

В своей реакции на опасность, хоть и реальную, но неосязаемую и незримую, люди довольно четко делятся на дне категории: одни склонны ее недооценивать, другие — преувеличивать. Пропорция между теми и другими, казалось бы, должна определяться прежде всего степенью опасности и информированностью о ней. Реально же она гораздо больше зависит от двух других факторов: от силы мотивов, побуждающих пренебрегать опасностью, и от привычки. Поэтому одна из объективных причин повышенной и часто иррациональной боязни радиации — нопривычноть источника опасности. Огонь, вода, высота, тяжелые, острые в быстро движущиеся предмет, яды — с ними человечество сживалось тысячелетиями, а про радиацию узнали всего несколько десятков лет назад. Отдаленно похожим вторжением непонятной и опасной силы в жизнь людей можно считать распространение электричества в начале века, но оно быстро вошло в быт и, хотя до сих пор убивает в тысячи раз больше людей, чем радиация, стало привычным. С радиацией этого не произойдет никогда. Она всегда Останется джинном за семью печатями.

Утверждение о том, что радиация и радиоактивность — недавние факторы в жизни человека, следует довольно существенно уточнить. Люди меньше ста лет назад узнали об их существовании и еще позже научились получать искусственно созданные радиоактивные ядра. Но природный фон радиации был на Земле всегда, и все живое к уровню этого фона приспособилось, а уровень, кстати, может испытывать от региона к региону колебания во многие десятки раз. И в самом благоприятном случае на организм человека в природных условиях ежесекундно воздействуют десятки тысяч ядерных частиц. Радиоактивное облучение организма можно сравнить с артиллерийской стрельбой «по площадям» — большинство «снарядов» накрывает нечувствительные цели, рассеивая свою энергию в виде безобидной теплоты. И лишь незначительная их часть поражает важные клеточные структуры. В этом смысле большинство химических ядов гораздо эффективнее и опаснее — они «бьют прицельно», реагируя только с определенными молекулами, и чем важнее роль соответствующего молекулярного соединения в организме, тем сильнее яд. Скажем, каждая молекула угарного газа, попавшая в кровь, не успокоится, пока не найдет молекулу гемоглобина и не выведет ее из строя. Энергетический эквивалент таких химических реакций может быть совершенно ничтожен, а .эффективность яда чудовищна, особенно если поражаются нервные клетки — именно на них действуют самые сильные токсины.

Представление о реальной опасности малых доз радиации у широкой публики сперва хочется назвать преувеличенным, но это не то слово. Оно все-таки предполагает признание каких-то количественных, допускающих обсуждение и сопоставление критериев. А беда заключается в том, что хотя из всех видов загрязнения среды именно радиационное поддается самому простому, точному и оперативному измерению, подавляющее большинство людей радиацию как количественный фактор воспринимать отказываются. В отношении к ней очень силен элемент, который иначе как мистическим назвать трудно. А на самом деле, вопреки широко распространенному предубеждению, повышенный радиационный фон — самый слабый из всех мыслимых способов вредного, в том числе аварийного, воздействия среды на организм. Приведу один пример. Не нарушая норм радиационной безопасности, с разрешения главного инженера предприятия можно в случае необходимости отработать несколько часов в условиях радиационного фона, превышающего естественный в сто тысяч раз. Попробуем представить себе химический аналог такой ситуации, скажем, по очень распространенному загрязнению — сернистому ангидриду. Он достигается только в ванне с серной кислотой. Да. радиация бывает непосредственно опасной и губительной — но лишь при мощностях дозы, в десятки миллионов раз превышающих естественную. Именно в таких полях от нескольких десятков минут до нескольких часов работали в Чернобыле люди, впоследствии погибшие.

* * *

Говоря об основных источниках радиационного воздействия на человека, нельзя не упомянуть о главном из них, который как по суммарной дозе, так и по количеству лиц, получивших дозы, заметно превышающие природный фон, в нашей стране является основным. Речь идет о медицинской лучевой диагностике, рентгеновской и радиоизотопной. Подверженность населения этому типу облучения, разумеется, сильно неравномерна. В среднем на каждого жителя у нас приходилась одна такая процедура в год, но в крупных городах — Москве, Петербурге — этот показатель гораздо выше, и соответствующая коллективная доза в четыре-пять раз превышает естественный фон. У больных в стационарах и обследуемых амбулаторно он может быть еще заметно выше.

Так что сами по себе сообщения об утечках радиоактивности, повышенной радиации, облучении — бессодержательны, пока не названы количественные характеристики — чего и сколько. Человек купается в радиации с незапамятных времен, с каждым вдохом, с каждым глотком воды и пищи в наш орган нам проникают радиоактивные вещества. Пока вы читаете эти строки, каждую минуту в каждом килограмме тканей вашего тела природной радиацией повреждается миллион клеток. И так продолжается все те сотни миллионов лет, которые на Земле существует жизнь. Радиации всепроникающа и вездесуща. Нет другого фактора окружающей среды, к которому бы нас так всесторонне и надежно приспособила эволюция — а большинство людей почему-то считает ее каиновой печатью атомного века.

Вообще в послечернобыльскнй период у многих читателей нашей прессы поневоле должно было сложиться впечатление, что медицинская радиология — тесно сросшаяся с атомной промышленностью и чуть ли не находящаяся у нее на содержании отрасль, а ее пациенты — сплошь жертвы больших и малых Чернобылей. А что на самом деле?

Людей, перенесших лучевую болезнь, в нашей стране сотни тысяч. По крайней мере 99% из них никакого отношения ни к ядерной промышленности, ни к радиационным авариям не имеют. Эти онкологические пациенты, прошедшие курс интенсивной лучевой терапии, при которой локальные дозы измеряются десятками тысяч рентген, иногда многими десятками тысяч. Подавляющее большинство наших радиологов в глаза не видели ни одной жертвы радиационных аварий. У нас в Обнинске находится Институт медицинской радиологии с клиникой на несколько сот коек, считающийся крупнейшим в Европе. Среди десятков тысяч его пациентов не знаю, были ли вообще люди, лечившиеся от последствий аварийного облучения. Радиация здесь только лечебное — терапевтическое и диагностическое — средство. Не все знают, что число людей, чья жизнь спасена или продлена радиацией, в тысячи раз больше числа людей, которых она погубила,—это, если еще не говорить о рентгене. Рентген же спас сотни миллионов жизней. Сравнивать его в этом отношении можно только с антибиотиками. А в зоне чернобыльской аварии люди сейчас отказываются от рентгеноскопии, что уже затрудняет там диагностику многих обычных заболеваний.

Профессиональный опыт работы в условиях повышенного радиационного фона в нашей стране составляет десятки миллионов человеко-лет. И в отличие от любых других видов производств с вредными условиями труда каждый работающий в таких условиях в нашей отрасли снабжен портативным надежным средством контроля за полученной дозой вреда — индивидуальным интегрирующим дозиметром. И медицинский контроль за здоровьем сотрудников, учитывающий эти дозы, насколько мне известно, по национальным стандартам можно считать образцовым. К этому опыту наших медиков и к их суждениям о возможных — или невозможных — последствиях тех или нных радиационных происшествий, основанным на этом опыте, не стоит относиться с пренебрежением. До 1963 года профессиональной нормой было 15 рентген в год. Из расчета 250 шестичасовых рабочих дней в год это означает, что на рабочем месте нормальным считался тысячекратный по сравнению с естественным радиационный фон, а сейчас считается трехсоткратный. Никто и нигде не зарегистрировал отрицательных последствий при таких мощностях дозы. Снижение норм произошло главным образом потому, что в первые годы они часто и сильно нарушались. И пятнадцатилетний опыт работы в этих жестких условиях не должен пропасть даром.

8

Высокая концентрация радиоактивных отходов позволяет при нормальной эксплуатации АЭС изолировать и захоранивать по крайней мере 99,999% их полного количества. Суммарный объем выбросов в пересчете на активные вещества составляет доли грамма в год для средней АЭС и не влияет сколько-нибудь существенно на радиационный фон окружающей местности. Факт, давно известный: только радиоактивных веществ в выбросах угольных ТЭС содержится в 2—4 раза больше, чем в выбросах АЭС, хотя абсолютные цифры в обоих случаях, повторим, пренебрежимо малы. В первом случае активность набирается за счет огромных масс сжигаемого слабо радиоактивного природного топлива. В то же время нормального выброса мощной ТЭС на угле (берем данные, опубликованные в ФРГ) только по сернистому ангидриду (75 т/сутки) достаточно, чтобы загрязнить до предельно допустимой концентрации по этому веществу километровый столб атмосферного воздуха над площадью в тысячу квадратных километров. Что говорит о последствиях медицинская статистика? Она богаче всего в Великобритании, где уголь всегда был основой энергетики, и где смертность от злокачественных заболеваний одна из самых высоких в мире, а от рака легкого — самая высокая. По оценке британских медиков сжигание одной тонны угля на душу населения в год вызывает смерть от рака легкого примерно 140 человек из миллиона. В соответствии с этой статистикой одна угольная ТЭС в миллион квт должна бы вызывать 550 дополнительных ежегодных смертей от рака легкого. В нашей стране скученность населения меньше, и отечественные источники называют цифру 290. Но и она означает, что угольный эквивалент ЧАЭС убивает ежегодно больше тысячи человек.

Угольно-энергетический комплекс СССР суммарной мощностью 80 миллионов киловатт ежегодно выбрасывал в атмосферу десятки полновесных чернобыльских порций вредных веществ. В последние годы наши экологи, в частности украинские, стали использовать радиационный эквивалент в качестве характеристики химического загрязнения среды. Его нетрудно посчитать. Напомню, что сейчас в Белоруссии идет решительная борьба с предлагаемой верхней границей нормы суммарного внешнего гамма-облучения в 35 рентген за 70 лет. Когда рассчитали радиационные эквиваленты загазованности, загрязнения воды и почвы химическими ядами для некоторых областных центров Украины, то для самого чистого из них — Симферополя — получили цифру 25 рентген за 70 лет, для Запорожья — 300, а для Мариуполя — 600. Этим рассуждением автор отнюдь не хочет создать впечатление, что опасность чернобыльской аварии была преувеличена, а реакция на нее оправданна. Нет, и степень опасности была осознана, и меры приняты адекватные. Но на этом фоне разительным и непонятным контрастом выглядит безмятежность, с которой мы воспринимаем ежемесячно два-три угольных Чернобыля — а есть еще нефтемазутные, бензиновосоляровые, газовые. Если учесть к тому же аммиачные, хлорные, фосфорно-калийные, пестицидные и (обращаю особое внимание журналистов и литераторов, чей хлеб — бумага) чрезвычайно вредные из-за канцерогена метилмеркаптана целлюлозно-бумажные, то вполне может оказаться, что семь чернобылей на неделе — это перманентное состояние нашей химии в совокупности с энергетикой и транспортом на органическом топливе. У автора существует интуитивное, но довольно определенное подозрение, что на территории нашей страны сегодня есть масса мест, с точки зрения загрязнения окружающей среды значительно менее пригодных для жизни человека, чем тридцатикилометровая зона вокруг ЧАЭС, и что в таких местах живут, работают, учатся и ходят в детский сад миллионы людей. Красноречивые описания ситуации в некоторых регионах, приведенные, например, участниками Всесоюзной экологической экспедиции журнала «Юность», свидетельствуют в пользу такого предположения. Хотелось бы узнать по этому поводу мнение специалистов, располагающих соответствующими фактами и цифрами. Как любые статистические оценки, эти подсчеты содержат заметную неопределенность, и можно спорить, в сотни или в тысячи раз безаварийно работающая АЭС безопаснее ТЭС, но спорить только об этом — в сотни или в тысячи.

«Да никто с вами и не спорит! — потеряет здесь терпение Оппонент.— Что вы все — «нормальная», «безаварийная» — а Чернобыль?!»

Может показаться несправедливым, что нормальную работу угольной энергетики предлагают сравнивать с тяжелейшей и пока по существу единственной настоящей аварией за всю историю энергетики ядерной. Но так, наверное, и надо делать. Львиная доля вреда от угля — регулярные выбросы ТЭС, львиная доля вреда от урана — Чернобыль.

Но по числу жертв и потерявших здоровье людей — тридцать погибших и несколько сот серьезно облученных — Чернобыльская авария все-таки далеко, далеко не самая тяжелая среди тех, что обрушиваются на человечество в последние десятилетия. В этом отношении ее никак не сравнишь, например, с происшедшей годом раньше утечкой ядовитых веществ на химическом заводе компании «Юнион Карбайд» в индийском городе Бхопале, когда сразу погибло более двух тысяч человек, а десятки тысяч стали инвалидами и сейчас фактически медленно, мучительно умирают. О прорывах плотин и взрывах я писал выше, о катастрофах на шахтах все наслышаны и так.

К моменту, когда пишутся эти строки, со дня чернобыльской аварии прошло уже шесть лет, и можно считать, что ясность в оценке ее причин и большинства реальных последствий близка к полной. Но нашим радиологам — а они из числа лучших в мире и, несомненно, самые опытные — публика не верит.

Разумеется, никакого ослабления внимания медиков к состоянию людей и окружающей среды в районах, прилегающих к зоне аварии, допускать нельзя, и эта программа рассчитана на многие годы. Должны быть выявлены все, пусть отдаленные и слабые, последствия. Все, что автор написал здесь, объясняется отнюдь не недостатком сочувствия к людям, оказавшимся в зоне бедствия.

Одна из характернейших черт радиационной обстановки в Полесье — резкая пятнистость загрязнения. В пределах одного района оно меняется в десятки раз. Неподалеку от пострадавших населенных пунктов могут быть территории совершенно благополучные. Сейчас на этот счет есть — и полностью опубликована Госкомгидрометом — очень детальная информация абсолютно по всем населенным пунктам затронутого региона. Один из надежных выводов изучения последствий как давней уральской, так и недавней чернобыльской аварий: миграцией выпавшей активности на местности можно практически пренебречь. Гуманность в частности состоит и в том, что людям, которых беда, к счастью, обошла стороной, надо это объяснить — разумеется, лишь полностью убедившись. В этом одна из немаловажных задач тех, кто мобилизует общество на поддержку жителей Полесья в их справедливых требованиях скорейшей и полной ликвидации последствий аварии. Пока эта задача, насколько можно судить, в полном пренебрежении.

9

Сама авария уже в прошлом. Главное — что ждет в будущем? Как повлиял Чернобыль на оценку опасности ядерно-энергетических установок в их нынешнем состоянии и в ближайшей перспективе? Какие делаются выводы?

Ведь был и звонок — авария на «Три Майл Айленд» (ТМА) в США в апреле 1979 года. Вследствие грубейших ошибок персонала, хотя и уступающих чернобыльским, перегрелись и частично расплавились стенки тепловыделяющих элементов, и газообразные продукты деления вместе с водородом от разложения воды цирконием собрались в пузырь радиоактивного газа высокого давления в верхней части реактора и, частично, через клапан высокого давления — в надреакторном пространстве. Однако конструкция выдержала, никаких разрушений не произошло. Радиоактивность не вышла за пределы защитной сферы. Прилегающая территория заражена не была. Три сотрудника, пытавшиеся провести нештатную операцию по блокированию хранилища радиоактивных отходов, получили дозу втрое меньше той, которую большинство из нас ежегодно получает при прохождении флюорографии. Но авария надолго привлекла внимание прессы, затормозила многие национальные ядерные программы и привела к пересмотру регламентирующего законодательства.

Очень показательно сравнить реакцию мировой общественности на две аварии, происшедшие в одном и том же 1979 году — ТМА и прорыв плотины Морви-Мачу. Происшествие на ТМА, не нанесшее ни малейшего ущерба здоровью и жизни людей, сотрясло, можно сказать всю мировую энергетику, а через нее и экономику, вызвало бурные протесты, породило мощные общественные движения и привело к расходованию — в значительной степени бессмысленному — фантастических средств. Морви-Мачу — тишь и благодать, это название ни у кого не вызывает никаких ассоциаций, а ведь только детей погибло в считанные минуты несколько тысяч! Именно такого рода контрасты заставляют меня считать нынешнее отношение общества к ядерной энергетике родом массового, искусственно и бездумно подогреваемого психоза, который уже привел к тяжелым последствиям, а может привести к тяжелейшим, перед которыми побледнеет любой Чернобыль. Еще один существенный момент. Говоря об убытках, причиненных аварией «Три Майл Айленд», называют цифру в 130 млрд. долларов. Когда я ее впервые услышал, то подумал, что эти убытки считали так же, как у нас до недавнего времени считали экономический эффект от научных исследований (получалось, что он превышает национальный доход). Как могла авария, в которой был потерян единственный энергоблок, не пострадал ни один человек и не было нанесено никакого ущерба окружающей местности, привести к потерям, равным полной стоимости всех основных фондов гигантского ядерно-энергетического комплекса США? Но потом я изменил свое мнение. В этой цифре есть дутые компоненты, но в том, что реально были затрачены многие десятки миллиардов, сомнений мало. В чем же дело? Только ли в растерянности и испуге публики?

Не следует забывать, что все расходуемые деньги не жгутся в печке, а платятся кому-то. И этот кто-то заинтересован в том, чтобы денег было израсходовано побольше. Это у нас главный карман один, а на Западе их много. Охотников — и умельцев — погреть руки на испуге общества немало. Мы уже упоминали о «стоимости спасения жизни». С этой точки зрения большинство американских расходов «на ликвидацию последствий ТМА» было актом чисто судорожным, истерическим. На американских АЭС как не было ни одной аварии с человеческими жертвами до 1979 года, так не было и после. Реальные расходы компании, потерявшей энергоблок, оцениваются в 2 млрд. Сравнение со 130 млрд. показывает, что нагнетание отрицательных эмоций — дело не дешевое. А у нас они нагнетаются с заметно большей легкостью, чем в США, у гораздо более здравомыслящих американцев.

Столь же показательна ситуация с интенсивно обсуждаемым сейчас снятием АЭС с эксплуатации. Известно, что это занятие хлопотное, первоначальные оценки соответствующих расходов давали цифры на уровне 10—15% стоимости сооружения. И вдруг они поползли вверх — 30, 50, 80, 100, больше ста! В чем дело? А все в том же. Похоронный бизнес всегда был выгодным. Это смекнули потенциальные «ядерные могильщики».

Оптимальный, самый разумный способ — трехэтапная схема. Из остановленного реактора выгружают топливо, неактивное оборудование демонтируют и вывозят, корпус наружно дезактивируют, бетонируют заглушку, и все оставляется на 50 лет. За это время кобальт-60, определяющий активность корпусной стали, распадается в тысячу раз — ее можно резать и пускать в переплавку на изготовление контейнеров для отходов — это делается в опытном порядке и при меньших выдержках. Пустое здание закрывается и оставляется еще на пятьдесят лет, после чего его можно ломать без особых мер предосторожности, а потом доводить пло¬щадку до стадии «зеленой лужайки».

Следует подчеркнуть, что закрытое реакторное здание с пустым корпусом реактора — абсолютно экологически нейтральный объект. Ни пожары, ни землетрясения, ни падение самолета не приведут ни к каким опасным последствиям — слишком массивны и сам корпус, и стены здания. Но это дешевые похороны... И вот в обществе начинает подогреваться страх к остановленным АЭС, гремят требования о скорейшем доведении демонтажа до стадии «зеленой лужайки». Трудно представить себе более бессмысленную, дорогую и реально небезопасную операцию — ведь приходится иметь дело с удельными активностями в сотни раз выше, чем в рациональном варианте, н при демонтаже, и при транспортировке, и при захоронении. Но сколько для этого нужно контейнеров! Сколько спе¬циализированных транспортных средств! По каким длиннейшим маршрутам при упоительно высоких тарифах все это надо возить, как глубоко закапывать!

Честно говоря, западных — шведских, американских—пропагандистов таких атомных похорон «с глазетом и кистями» я не слишком осуждаю. Для их национальных экономик это аэробика, бег трусцой — лишние рабочие места, наукоемкие технологии. Значительно менее понятно, когда разговоры о «зеленой лужайке» ведут у нас, и когда нас пугают вытекающими из такого подхода чудовищными расходами. В наших условиях это чистое безумие. Все только что сказанное следует учесть и тем, кто настаивает на немедленной ликвидации саркофага с руинами четвертого блока ЧАЭС. Понукания и спешка здесь могут обойтись дорого в самых разных смыслах.

Сейчас энергетикам то и дело задают вопрос: «А можете ли вы дать абсолютную гарантию, что тяжелых аварий больше не будет?» На это нужно сказать вот что. Две самые известные технические аварии нашего века — первая и последняя, «Титаник» и Чернобыль — произошли главным образом потому, что людям, стоявшим у штурвала, настойчиво внушали — и внушили! — что они управляют абсолютно непотопляемой техникой. Нет ничего опаснее этого. Нельзя в одно ухо внушать оператору, что установка, за пультом которой он сидит, совершенно безопасна, а в другое — наставлять его, чтобы он относился к своим кнопкам, как ракетчик на боевом дежурстве. Как известно, главным оправдательным аргументом виновников аварии на суде было: «Мы знали, что нарушаем инструкции, но не знали, что реактор может взорваться!» И для таких оправданий были формальные основания — ни в одном из нормативных документов реактор РБМК не назван взрывоопасной установкой! Требующие заверений в абсолютной безопасности не хотят же, чтобы такое положение сохранялось? Практика показывает, что если настойчиво домогаться от создателей какой-то техники таких заверений, то рано или поздно их начинают давать, а спустя ка¬кое-то время сами в них верить. Вот тут-то и гроб. Богатый зарубежный па и немалый отечественный опыт показывает — да, совершенно безаварийная работа современных реакторов возможна, но при условии, что и их создатели, и эксплуатационный персонал будут относиться к этим установкам, как к источнику опасности, не позволяя себе забывать об этом никогда. И все регламентные документы должны об этом кричать.

Автор этих строк не питает почтения к бюрократии, но все же считает, что инфернальный образ «атомного ведомства» и его работников, с большой выразительностью создаваемый сейчас порою лучшими перьями страны, нуждается в корректировке. Напомню еще раз, что независимо от конкретной ведомственной принадлежности все руководящие специалисты атомной энергетики приняли непосредственное участие в ликвидации последствий аварии па месте. И для большинства этих людей чернобыльские рентгены были далеко не первыми. Зная биографии многих из них, могу сказать, что в стандартный образ просиживающего кресло бюрократа никто из них не укладывается. Все они прошли огонь, н воду, и медные трубы в реакторных н радиохимических цехах комбинатов, в рудниках, на полигонах. У них. что называется, рога в торгу бывали. Сейчас работников отрасли часто упрекают в том. что они после Чернобыля пытаются защитить честь мундира. Это выражение в России привыкли употреблять почти исключительно в ироническом смысле давно, с тех пор, как мундир стал чиновничьим. Но у него есть и более давнее, еще не утраченное значение. Поэтому я и сегодня не считаю зазорным вступиться за честь профессии. Сдается, что наша пресса в освещении положения в атомной энергетике последние пять лет работала, что называется, от достигнутого. Авторы каждого следующего слоя публикаций, как правило, опирались не на факты, а на утверждения авторов предыдущего слоя, соревнуясь с ними в изобретении резких и оскорбительных формулировок. Правда, похоже, что все возможности в этом направлении уже исчерпаны, работники отрасли печатно названы «убийцами, живущими за счет своих жертв», а обстановка в белорусском Полесье «экологическими Куропатами». Напомню, что в Куропатах зарыты сотни тысяч ни в чем не повинных людей, убитых выстрелами в затылок. Не надо думать, что очередной образ внутреннего врага, создаваемый порой прямо-таки со ждановским накалом, поможет нам больше, чем «кулаки» и «банды наймитов мирового империализма». «Убийцы в белых халатах» у нас уже были. Теперь есть и «убийцы в белых комбинезонах». Ни к чему хорошему это привести не может. С огорчением приходится отметить, что в очередной раз срабатывает особенность — на каждой новой дороге мы собственными боками должны убедиться, что у нее есть две придорожные канавы. Свалившись в чернобыльскую, мы с трудом из нее выбрались, и сейчас с гиканьем разгоняемся не вдоль дороги, а поперек. Где окажемся, ясно.

* * *

Наука не требует человеческих жертв. Нет ничего более несовместимого с ее существом и духом. От тружеников науки иногда требуется самопожертвование, но оно — как и любое другое самопожертвование — оправдано, лишь если направлено на спасение или продление других человеческих жизней. Разумеется, внедрение достижений науки и техники в современную жизнь — а она ими пронизана — создает источники опасности, но только потому, что люди хотят этими достижениями пользоваться. Можно ли считать жертвами науки пожарных, погибших при тушении пожара, вызванного загоревшимся цветным телевизором? А ведь он — чудо техники вполне на уровне Чернобыльской АЭС. И погубило это чудо в нашей стране людей чуть не в сто раз больше, чем погибло в чернобыльской аварии, причем среди них трагически велика доля детей. Но мы покупаем и включаем телевизоры...

Еще и еще раз подчеркну: эта статья — не попытка соорудить громоотвод над ядерной энергетикой и заземлить его на химию и ископаемое топливо. Экологическая ситуация в стране трещит по всем швам, и набат Чернобыля должен быть услышан не только в «атомном ведомстве» — вот главное. Сам я глубоко убежден, что ядерная энергетика и с учетом чернобыльского урока гораздо менее вредна и опасна, чем энергетика, сжигающая органику, причем с большим отрывом,— но это мое личное мнение, основанное на ограниченном опыте. Проблемы энергетики заслуживают самого широкого, но трезвого обсуждения.

Подняться вверх